Тан_2

— Я знаю, вы устали, — сказала она тише, и в голосе ее послышалась та особенная нота, которую солдаты слышали только от нее — не командование, а понимание. — Я знаю, что многие из вас потеряли в этих проклятых местах не просто товарищей, а братьев по оружию. Я знаю, что зима будет тяжелой. Но если мы не остановим их сейчас, они вернутся весной. С новыми силами. С новыми людьми. И тогда мы будем воевать до тех пор, пока не останется никого из нас.
Она обвела их взглядом — каждого, от старого ветерана с сединой на висках до совсем зеленого новобранца, который впервые слышал эту ночь и этот ветер.
— Я не собираюсь отдавать эту землю, — сказала она. — Не потому, что меня сослали сюда. А потому, что здесь живут люди, которые верят мне. Которые идут за мной. Которые называют меня своим командиром, а не просто принцессой, которую вышвырнули из столицы. И ради них я сделаю все. Даже если это будет стоить мне жизни.
Тишина повисла в лагере. Только ветер да треск костра нарушали ее.
— Мы выступаем через два часа, — сказала Шэнь. — Проверьте оружие. Снаряжение. Лошадей. Никаких костров после того, как мы покинем лагерь. Никаких лишних звуков. Мы должны быть тенями.
Она опустилась обратно на землю, взяла кружку с остывшим чаем и сделала глоток. Вкус был горьким и терпким, как сама жизнь на севере.
Когда воины начали расходиться, готовиться к выступлению, Ли Вэй бесшумно опустился рядом с ней. Он тоже изменился за эти годы — на висках появилась седина, лицо стало еще более жестким, а в глазах поселилась та глубокая, спокойная усталость человека, который видел слишком много смертей, но все еще не потерял способности верить. Он смотрел на Шэнь, и в его взгляде было то же, что и всегда — тихая, безнадежная любовь, которую он так и не научился прятать достаточно хорошо.
— Ты изменилась, — сказал он тихо, когда они остались вдвоем у догорающего костра.
Она усмехнулась, коснувшись пальцами шрама на лице.
— Ты об этом хотел сказать?
— Я хотел сказать, — ответил он, и в голосе его послышалась та особенная теплота, которую он позволял себе только здесь, наедине с ней, — что ты стала... другой. Сильнее. Мудрее. И — если позволишь мне сказать — красивее.
Шэнь подняла на него глаза. В свете угасающего костра ее лицо с шрамом казалось вырезанным из старого, потемневшего нефрита — суровое, красивое, с той особенной, неправильной красотой, которая бывает у клинков, прошедших через сотню битв.
— Красивее? — переспросила она с горькой усмешкой. — С этим шрамом?
— Он тебе идет, — просто сказал Ли Вэй. — Это след того, что ты выжила. Ты всегда выживаешь. И это — то, что я люблю в тебе больше всего.
Шэнь отвернулась к костру. На одно короткое мгновение ей показалось, что она может сказать что-то важное. Что-то, что они оба знали, но никогда не произносили вслух. Но она промолчала. Она продолжала отчаянно отрицать очевидное.
— Собирайся, — сказала она вместо этого. — Скоро выступаем.
Ли Вэй кивнул и поднялся, но перед уходом задержался на мгновение.
— Мы победим, — сказал он. — Мы всегда побеждаем.
Шэнь не ответила. Она смотрела в огонь, и в глазах ее отражались танцующие языки пламени.
— Победим, — повторила она одними губами, когда он ушел. — Обязательно победим.
Потому что проигрывать было не в ее привычках. Даже в этой ссылке, даже в этом холоде, даже в этой пустоте, в которую она превратила свою жизнь.
Она была воином. И она будет воевать. До последнего вздоха.
— Мама, — прошептала она, сжимая на груди нефритовый амулет. — Я не сдамся. Я никогда не сдамся.
И ветер, завывающий среди скал, уносил ее слова в ночь, к звездам, к тем, кто смотрел на нее оттуда, сверху, с надеждой и любовью.

Шесть лет спустя. Северные рубежи.
Лагерь у подножия Кровавых гор
Ночь была холодной, даже для этих мест. Ветер выл среди скал, бросая в лица воинов колючие снежные крупинки, и костер трещал, выплевывая снопы искр в темное небо. Северные рубежи не прощали слабости — здесь выживали только те, кто умел терпеть, ждать и наносить удар, когда противник меньше всего этого ожидал.
Шэнь сидела у огня, поджав под себя ноги, и грела озябшие руки о горячую походную кружку. Шесть лет... Шесть лет ветра, снега, крови и бесконечных стычек с кочевниками, которые считали эти земли своими. Шесть лет ссылки, которая стала для нее чем-то большим, чем наказание.
Она изменилась.
Неузнаваемо — для тех, кто помнил ее прежней, той принцессой, что блистала при дворе в темно-синих шелках с золотыми манжетами. Теперь на ней был грубый дорожный плащ, подбитый мехом, и кожаный доспех, потертый до блеска в сотнях переходов. Длинные волосы, некогда черные, как вороново крыло, выцвели на солнце и ветру до темно-русого оттенка и были стянуты в тугой, жесткий узел на затылке. Никаких украшений, никакой пурпурной мантии — только нефритовый амулет на шее, спрятанный под одеждой, и старый, видавший виды меч на поясе.
Но главное, что бросилось бы в глаза любому, кто знал ее раньше, — это шрам. Тонкая, бледная линия, начинающаяся у самого виска, пересекающая правую бровь (там, где волосы больше не росли, оставляя аккуратный разрыв) и уходящая вниз, до середины щеки. Он не уродил ее — напротив, придавал лицу ту особенную, воинственную красоту, которая бывает только у людей, прошедших сквозь огонь и воду. Шрам делал ее взгляд еще более пронзительным, а улыбку — более горькой. Когда она смеялась (а она смеялась редко, но здесь, среди своих, иногда позволяла себе это), шрам чуть смещался, и казалось, что на ее лице появляется второе, тайное выражение — то, что видели только самые близкие.
— Мы не можем позволить им снова уйти, — сказала Шэнь, и голос ее, низкий и хриплый от шести лет, проведенных на ветру, звучал твердо и властно. Она говорила негромко, но каждый воин у костра слышал каждое слово. — Они считают, что мы слабы. Что мы будем отсиживаться за стенами, пока они грабят деревни, уводят скот и уходят в степи, где их никто не достанет.
Она обвела взглядом лица своих воинов — обветренные, обожженные северным солнцем, с глазами, привыкшими смотреть вдаль. За все годы эти люди стали для нее больше, чем просто армией. Они стали семьей. Той самой, которой у нее никогда не было по-настоящему.
— Мы перехватываем их разведчиков, — продолжила она. — Мы знаем, где их зимние стоянки. Мы знаем, где они прячут свои стада, где хранят припасы, куда уводят женщин и детей, когда чувствуют опасность.
Она поднялась с места, и тени от огня заплясали по ее лицу, делая шрам особенно заметным.
— Но знание — это еще не победа. Мы должны действовать. Сейчас. До того, как снег окончательно закроет перевалы. Мы должны ударить так, чтобы они запомнили этот день навсегда. Чтобы их дети рассказывали внукам о том, как опальная принцесса сожгла их зимовья дотла.
Один из воинов, молодой, с едва пробивающейся бородкой, подал голос:
— Госпожа, но их в два раза больше. Если мы пойдем в открытый бой...
— Мы не пойдем в открытый бой, — перебила Шэнь, и в ее голосе зазвенел металл. — Мы ударим ночью. Тремя отрядами. Первый подойдет со стороны реки, где они меньше всего ждут. Второй обойдет с тыла, через ущелье, которое они считают непроходимым. Третий — мой — ударит прямо в центр, когда они бросятся к оружию.
Она наклонилась к костру, подбросила сухую ветку. Пламя взметнулось, осветив ее лицо, шрам блеснул в свете огня, как серебряная нить.
— Мы не оставим никого, кто сможет предупредить другие племена. Мы выжжем этот кошмарный угол так, чтобы они поняли: северные рубежи больше не их пастбище. Мы — их смерть. И мы придем за ними, куда бы они ни ушли.
Она замолчала, давая словам осесть. Ветер завыл с новой силой, и где-то далеко в горах ухнул филин.

Шэнь поднялась с пола медленно, будто каждое движение давалось ей с трудом. Она выпрямилась, поправила сбившийся плащ, провела рукой по спутанным волосам. И посмотрела на Ли Вэя — долгим, тяжелым взглядом, в котором не было ни боли, ни гнева, ни удивления.
— Он отправляет меня в ссылку, — сказала она ровно. — Он выбрал их. Цзя. Жу. Этого мальчика, которым можно управлять. А меня... меня он отправляет умирать на северных границах.
— Госпожа, я могу...
— Ты ничего не можешь, — оборвала она. — Никто ничего не может. Это приказ императора. Это закон.
Она подошла к окну, распахнутому настежь, и вдохнула свежий воздух. Внизу, во дворце, кипела жизнь — слуги бегали по коридорам, слышались голоса, топот ног. Никто не знал. Или знали, но не спешили сочувствовать.
— Я всегда знала, что это случится, — сказала Шэнь, не оборачиваясь. — С того самого дня, как я родилась. Я всегда была для него чужой. Слишком сильной. Слишком опасной. Слишком... ненужной.
— Госпожа, — Ли Вэй шагнул к ней, и в его голосе впервые за все годы послышалось что-то, похожее на отчаяние. — Я пойду с вами. На север. Куда бы вы ни пошли. Я не оставлю вас.
Шэнь обернулась. Взглянула на него — долго, пристально, будто видела впервые. В ее глазах мелькнуло что-то — может быть, благодарность, может быть, боль, а может, та самая искра, которую она так долго гасила в себе.
— Зачем? — спросила она тихо. — Зачем тебе идти со мной? Там, на севере, нет трона. Нет власти. Нет надежды. Только холод, ветер и смерть. Иди в столицу. Служи регентам. Они будут платить тебе золотом и почестями.
Ли Вэй смотрел на нее, и в глазах его не было ни капли сомнения.
— Я служу только вам, госпожа, — сказал он твердо. — Я не уйду. Никогда.
Шэнь закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула.
— Ты глупец, Ли Вэй, — прошептала она. — Ты всегда был глупцом.
— Значит, я пойду за вами на север, — ответил он. — Как глупец.
Она открыла глаза, посмотрела на него — и на одно короткое, почти неуловимое мгновение в ее взгляде мелькнуло что-то, чего Ли Вэй не видел никогда раньше. Живое. Настоящее. Человеческое.
Но тут же маска опустилась.
— Хорошо, — сказала она. — Собирай людей. Тех, кто останется с нами. И вели готовить лошадей. Мы выезжаем через три часа.
— Госпожа? — У Сю поднялась, и в голосе ее звенели слезы. — А я? Я с вами?
Шэнь повернулась к ней. Подошла, взяла за руки, сжала их.
— Ты останешься здесь, — сказала она мягко. — Ты нужна во дворце. Кому-то нужно присматривать за маленьким императором. За его матерью. За этим проклятым местом. Ты — мои глаза и уши, У Сю. Я вернусь. И ты расскажешь мне все.
— Когда? — прошептала У Сю. — Когда вы вернетесь?
Шэнь ничего не ответила.
Она отпустила руки служанки, поправила пояс с мечом, одернула плащ — и вдруг почувствовала, как что-то внутри нее, то, что казалось мертвым и остывшим, начинает медленно просыпаться. Не радость. Не надежда. А что-то другое — темное, колючее, цепкое.
Гнев.
Ее заставили уйти. Ее изгнали. Ее предали — император, совет, те, кому она служила годами.
Она окинула взглядом покои, где жила так долго. Гобелены, книги, оружие на стенах. Все это — прошлое. Все это больше не имело значения.
Она посмотрела на Ли Вэя — и в глазах ее впервые за последние сутки появилась сталь.
— Веди, — сказала она коротко. — На север. Посмотрим, что там, в этой пустоте.
И она шагнула за порог — в новый день, в новую жизнь, в неизвестность, которая была страшнее любой смерти.
Впервые в жизни принцесса Шэнь не знала, вернется ли она. И не была уверена, что хочет вернуться.
Но она шла вперед. Потому что другого выбора у нее не было.

Жасминовый павильон. Несколько часов спустя.

У Сю нашла ее в самой дальней комнате, заставленной старыми вещами. Шэнь сидела на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрела в одну точку. В руках она сжимала нефритовый амулет — так сильно, что пальцы побелели.
— Госпожа, — тихо позвала У Сю, опускаясь рядом на колени. — Вас ждут. Совет министров. Император...
— Император не придет, — перебила Шэнь. Голос ее был пустым, безжизненным. — И министры могут ждать. Вечность. Им это полезно.
У Сю помолчала, потом осторожно положила ладонь поверх руки госпожи.
— Вы не спите уже вторые сутки. Вы не ели. Вы... — она запнулась, подбирая слова, — вы выглядите так, будто умерли.
Шэнь медленно перевела на нее взгляд.
— Может быть, так и есть, — сказала она тихо. — Может быть, я умерла сегодня ночью. А это просто... тело. Которое не знает, что делать.
У Сю почувствовала, как слезы подступают к горлу, но заставила себя держаться.
— Вы живы, госпожа. Вы нужны.
— Кому? — Шэнь покачала головой. — Отцу? Он не хочет меня видеть. Империи? Она не знает, хочет ли меня. Себе? — она замолчала, глядя в пустоту. — Я больше не знаю, кто я. Я была той, кто идет до конца ради возмездия, справедливости. А теперь... теперь я никто.
Она поднесла амулет к губам, поцеловала его — жест, который она позволяла себе только в самые темные минуты.
— Раньше я знала, зачем просыпаюсь, — прошептала она. — У меня была цель. А теперь... теперь я боюсь открыть глаза. Боюсь увидеть этот день. И следующий. И все остальные. Потому что в них нет ничего, что стоило бы видеть. Но также, я боюсь закрывать глаза. Боюсь увидеть его. Услышать его предсмертный хрип, крики и сценария его жены.
У Сю молчала. Она не знала, что сказать. Потому что знала: есть вещи, которые не лечатся словами.
Она просто села рядом и положила голову на плечо госпожи.
Шэнь не отстранилась.
Они сидели так долго — пока за окном новый день окончательно не вступил в свои права. День, в котором у Шэнь не было ни надежды, ни цели, ни даже желания жить.
Только пустота.
И тишина.
И страх перед тем, что завтра будет еще один день.
Полковник Ли Вэй ворвался в комнату без стука. Он был бледен, тяжело дышал, и даже его обычно непроницаемое лицо не могло скрыть смятения.
— Госпожа! — голос его сорвался на хрип, и он перевел дыхание. — Госпожа, император... он только что издал указ.
Шэнь медленно подняла голову. В глазах ее все еще стояла та пустота, которая появилась на рассвете, но в глубине зрачков мелькнула искра — слабая, почти угасшая, но все же живая
— Указ? — переспросила она безжизненно. — О чем?
Ли Вэй шагнул ближе, и У Сю, сидевшая рядом с госпожой, почувствовала, как напряглось ее тело. В воздухе повисло что-то тяжелое, почти осязаемое.
— Император отрекается от престола, — выдохнул он. — Власть переходит к сыну Вон И... принцу Тану.
Шэнь моргнула. Один раз. Второй. Словно слова не доходили до сознания, увязали в той густой пустоте, что заполнила ее душу.
— Тану? — переспросила она. Голос ее дрогнул — впервые с начала разговора. — Он же… Он же ребенок...
— Совет регентов будет управлять до его совершеннолетия, — продолжил Ли Вэй, и в его голосе послышалась едва заметная горечь. — Канцлер Жу назначен главой совета. Министр Цзя — его заместителем.
Шэнь смотрела на него, и в ее взгляде медленно просыпалось понимание. А потом — горькая, кривая усмешка тронула ее губы.
— Они выиграли, — сказала она тихо. — Цзя и Жу. Они получили все. Трон. Власть. Регентство. А я...
— Вам приказано немедленно направиться на северные рубежи, — перебил Ли Вэй, и в голосе его впервые прорвалось что-то, похожее на страх. — Охранять северные провинции от набегов кочевников. Это приказ императора. Он уже подписан. Сегодня же вы должны покинуть столицу.
Тишина повисла в комнате. У Сю зажала рот рукой, чтобы не закричать. Ли Вэй стоял, глядя на свою госпожу, и в его глазах металась боль, которую он больше не мог скрывать.

Вокруг — ни души. Только утренний свет, пробивающийся сквозь резные решетки окон, ложился на каменный пол длинными золотыми полосами. Новый день. Светлый. Чистый. Ненужный.
Шэнь прислонилась плечом к холодной колонне и закрыла глаза.
Впервые в жизни она не знала, куда идти. Не потому, что заблудилась. А потому, что не было цели.
Раньше всегда была цель. Месть за Бохая. Справедливость. Трон, который нужно защитить от глупцов и предателей. Империя, которую нужно спасти. Война, которую нужно выиграть. Завтрашний день, который нужно пережить.
А теперь?
Бохай отомщен. Вон И мертв. Трон — удел слабых и ничтожных. Империя — гниль, которую не спасти даже самой чистой кровью. Война закончена — той, что велась внутри нее самой. Завтрашний день... завтрашний день больше не имел значения.
Она открыла глаза, посмотрела на золотые полосы света. Раньше они казались ей обещанием. Теперь — насмешкой.
— Я не знаю, что делать дальше, — прошептала она одними губами. Впервые за долгие годы она позволила себе признать это вслух.
Она провела рукой по лицу — по бледной, уставшей коже, по воспаленным векам, по губам, которые разучились улыбаться.
Впервые в жизни она боялась нового дня.
Не смерти. Не врагов. Не предательства. А того, что утро принесет с собой очередную пустоту. Очередной день, который нужно чем-то заполнить. Очередную маску, которую нужно надеть. Очередную битву, в которой не было смысла.
Она боялась, что однажды проснется и поймет: она не помнит, каково это — хотеть жить.
Шэнь оттолкнулась от колонны и пошла дальше. Не туда, где ждал трон. Не туда, где ждали министры. А туда, где не было никого.
Впервые в жизни принцесса Шэнь не знала, куда идти.
И впервые в жизни она не была уверена, что хочет это знать.

на седые волосы, на руки, сжимающиеся в кулаки так, что побелели костяшки.
— Я была там, — ответила она. — Я не убивала сама.
— Но ты позволила.
— Он предал империю. Он убил стражников. Он пытался бежать. Закон…
— Не смей говорить мне о законе! — Император резко обернулся, и Шэнь впервые увидела его лицо. Оно было страшным — не от гнева, нет. От боли. От той самой боли, которую она чувствовала сама всего час назад. — Он был моим сыном! Твоим братом!
— Он был предателем, — тихо, но твердо сказала Шэнь.
Император смотрел на нее, и в глазах его метались гнев, отчаяние, любовь и ненависть. Все чувства, которые она привыкла видеть в себе, теперь отражались на его лице.
— Ты хоть что-нибудь чувствуешь? — спросил он. — Хоть что-то?
Шэнь выдержала его взгляд.
— Я чувствую, что Бохай отомщен, — сказала она холодно. — И этого достаточно.
Император покачнулся, будто она ударила его. Он схватился за подоконник, чтобы не упасть.
— Бохай… — прошептал он. — Ты все еще мстишь за Бохая? Спустя столько лет?
— А ты? — Шэнь шагнула к нему. — Ты забыл его? Ты забыл, как он улыбался? Как называл тебя отцом? Как просил научить его держать меч?
— Не смей…
— Ты забыл, потому что Вон И был рядом. Ты перенес на него всю любовь, которую должен был делить между всеми детьми. Ты сделал его любимчиком, а Бохая отослал подальше от двора. Ты прощал ему то, за что других казнили. Ты…
— Замолчи!
— Ты сделал его чудовищем! — выкрикнула Шэнь, и голос ее сорвался впервые за этот разговор. — Ты своей любовью, своим потворством, своим нежеланием видеть правду! Ты воспитал монстра, отец! И теперь ты винишь меня в том, что я его остановила?
Тишина повисла в зале такая густая, что, казалось, ее можно было резать ножом. Император смотрел на дочь, и в его глазах медленно умирала последняя надежда.
— Уходи, — сказал он тихо. — Уходи, пока я не сделал то, о чем потом пожалею.
Шэнь не двинулась с места.
— Ты прикажешь казнить и меня? — спросила она.
Император отвернулся к окну.
— Уходи, — повторил он. — Прошу.
Шэнь стояла еще мгновение, глядя на его спину, на его дрожащие плечи, на то, как он стар, как одинок, как раздавлен. Ей хотелось подойти, коснуться его рукава, сказать, что все будет хорошо. Но она не могла. Потому что это была бы ложь.
Она развернулась и пошла к выходу.
У самых дверей ее окликнули:
— Шэнь.
Она остановилась. Не обернулась.
— Ты похоронила его? — голос императора был тихим, почти неслышным. — Как положено?
— Тайно. Без почестей. Но по-человечески, — ответила она. — Он заслужил хотя бы это.
Император не ответил. Шэнь вышла.
Двери закрылись за ней, и старый правитель остался один в холодном, пустом кабинете. Он опустился на колени прямо на каменный пол, закрыл лицо руками и заплакал — впервые за много лет, впервые после смерти жены.
Он плакал о сыне, которого любил. О сыне, которого потерял. О дочери, которую, возможно, потерял тоже. Об империи, которая рушилась на глазах. О жизни, которая прошла мимо, пока он пытался удержать то, что не мог удержать никто.
— Прости меня, — шептал он в пустоту. — Прости меня, Вон И. Прости, Шэнь. Прости, жена. Прости…
Слова застревали в горле, тонули в рыданиях, разбивались о холодный камень тронного зала, который помнил и лучшие времена, и худшие.
А за дверью, прислонившись спиной к стене, стояла Шэнь. Она слышала его плач. И не могла войти.
Не могла утешить.
Не могла простить.
— Прощай, отец, — прошептала она одними губами и пошла прочь, оставляя за спиной и трон, и империю, и единственного родителя, который у нее еще оставался.
Она шла по коридорам дворца, и каждый шаг отдалял ее от прошлого, в котором она была просто дочерью, просто сестрой, просто человеком.
Теперь она была принцессой-убийцей. Братоубийцей. Чудовищем в глазах одних — и героиней в глазах других.
И ей предстояло жить с этим. Всегда.
Коридоры дворца тянулись бесконечно. Шэнь шла по ним, не разбирая дороги, — ноги сами несли ее туда, где было темно и пусто. Где никто не ждал. Где не нужно было никому ничего доказывать.
Она остановилась посреди галереи.

Император не спал всю ночь.
Он сидел в своем кабинете, примыкающем к тронному залу, сжимая в руках чашку давно остывшего чая, и смотрел в одну точку на стене. Свечи оплыли, догорели, погасли — никто не пришел зажечь новые. Старый слуга Чон несколько раз заглядывал в дверь, но так и не решился войти.
Когда за окнами забрезжил рассвет, император поднялся. Кости ломило, спину стреляло, голова кружилась — годы давали о себе знать, но сегодня он чувствовал себя не старым. Он чувствовал себя мертвым.
Он знал. Еще до того, как ему доложили. Еще ночью, когда проснулся от того, что тишина вокруг стала слишком глубокой, слишком правильной, слишком… окончательной.
Отец всегда чувствует, когда умирает его дитя.
Даже если это дитя — предатель.
— Ваше величество, — голос канцлера Жу дрожал, хотя он старался говорить твердо. — Ночью принц Вон И… предпринял попытку к бегству.
Император перевел взгляд на канцлера.
— Он убил стражников. Подкупленные наемники проникли в темницу. Принц… — канцлер запнулся, подбирая слова, — принц пытался пересечь реку. Стража, охранявшая внешний периметр, не узнала его в темноте. Произошла… трагическая ошибка.
Император молчал. Канцлер кашлянул, собираясь продолжить, но старый правитель поднял руку — жест, не терпящий возражений.
— Где она? — спросил он. Голос его был ровным, чужим, будто принадлежал не ему.
— Ваше величество? — не понял Жу.
— Шэнь. Где Шэнь?
В кабинете повисла тишина. Канцлер бросил быстрый взгляд на министра Цзя, но тот стоял бледный, сжав губы, и не подавал признаков жизни с той самой минуты, как переступил порог.
— Ее высочество… — начал Жу, — ее высочество принимала участие в задержании беглецов. Она лично руководила операцией.
— Она была там, — не вопрос, утверждение. — Она видела.
— Ваше величество, обстоятельства сложились так, что…
— Вон.
Канцлер осекся.
— Все вон, — повторил император, не повышая голоса. — Оставьте меня.
Министры задвигались, зашуршали одеждами. Цзя двинулся к двери быстрее, и Жу поспешил за ним, не желая оставаться с императором наедине. Двери закрылись
Император остался один.
Он подошел к окну и долго смотрел на то, как новый день вступает в свои права. Минуту. Пять. Десять. Смотрел на сад, который когда-то сажала его покойная жена. На жасминовые кусты, которые она так любила. На каменную дорожку, по которой когда-то бегали дети — Бохай, Вон И, Шэнь… Все трое. Все, кто остался. Все, кого больше нет.
— Бохай умер, — прошептал он в пустоту. — Вон И убит. Шэнь… Шэнь теперь чудовище в глазах всей империи.
Он провел рукой по лицу, и пальцы его дрожали.
— Что же я наделал? Что мы все наделали?
Он вдруг вспомнил Вон И маленьким. Совсем маленьким, когда тот впервые назвал его «отец». Смешной, неуклюжий, с огромными глазами, в которых светилась такая искренняя, такая чистая любовь, что император растрогался до слез.
«Папа, а ты будешь меня любить всегда?»
«Всегда».
Он сдержал слово. Любил. Даже когда сын вырос и стал тем, кем стал. Даже когда узнал о заговоре. Даже когда подписал приказ об аресте. Любил. И теперь эта любовь жгла изнутри.
— Прости меня, — прошептал он. — Прости, что не уберег. Прости, что не смог остановить. Прости, что… что поверил не тебе.
Но кому он поверил? Шэнь? Себе? Этой проклятой справедливости, которую так боготворила его покойная жена?
Он не знал.
Когда дверь открылась, император не обернулся. Он узнал шаги — тяжелые, уверенные, не сбавляющие темпа даже перед ним. Шаги человека, который привык командовать, а не подчиняться.
— Отец.
Голос Шэнь звучал ровно, но в нем была та особая, почти неуловимая хрипотца, которая бывает у людей, не спавших всю ночь. Или плакавших. Или и то, и другое.
— Ты убила его, — сказал император, не оборачиваясь.
Не вопрос. Утверждение.
Шэнь молчала. Долго. Так долго, что император уже решил, что она не ответит.
— Он убил бы меня, — сказала она наконец. — Если бы я дала ему шанс.
— Я не спрашиваю, почему. Я утверждаю: ты убила его.
Шэнь стояла в центре зала, прямая, как меч, и смотрела на спину отца. На его ссутуленные плечи,

Перехожу в Яндекс

Она — та, кто приказал привести этого мальчика на место казни. Та, кто заставил его смотреть. Та, кто использовал ребёнка как оружие против его собственного отца.
Она — та, кто стоял в трёх шагах и слушал, как умирает брат, даже не вздрогнув.
Она — та, кто теперь будет существовать с этим знанием всю оставшуюся жизнь.
— Может, так и есть? — повторила она вслух, и в голосе её не было вопроса — только горькая, выжженная констатация факта.
Она не знала ответа. Но знала другое: в ту минуту, когда маленький принц Тан смотрел на неё с тем взглядом, она стала для него чудовищем. Навсегда. И никакие слова, никакие поступки, никакая любовь никогда не превратят её обратно в тётю, которая приносила ему сладости и разрешала сидеть у неё на коленях.
Она убила не просто брата.
Она убила ту себя, которую этот мальчик знал и, возможно, любил.
И теперь, глядя в темноту своих покоев, Шэнь не могла сказать, какая из этих смертей была страшнее.
— Я приказала привести их, — прошептала она. — Я хотела, чтобы он знал. Чтобы видел их перед смертью. Зачем? Зачем я это сделала?
Ответ пришёл сразу — и он был страшнее любого молчания.
Чтобы сделать больнее. Чтобы Вон И умирал и знал, что его сын станет свидетелем его позорный смерти. Чтобы его последним воспоминанием был не свет, не надежда, не любовь — а страх в глазах собственного ребёнка.
Стыд, гнев, боль — всё смешалось в один тяжелый, вязкий ком, который давил на грудь, не давал дышать. Шэнь опустилась на колени прямо посреди комнаты, обхватила себя руками и закрыла глаза.
— Я устала, — сказала она. Тихо, одними губами, будто признаваясь в самом страшном грехе. — Я так устала, мама. Ты слышишь меня? Я так устала…
Ответа не было.
Никогда не было.
Она сидела так долго, пока за окном не рассвело окончательно и первые лучи солнца не упали на её лицо. Слёз не было — выплакала все ещё там, на берегу, когда никто не видел. Осталась только сухая, выжженная пустота.
В дверь тихо постучали.
— Госпожа, — голос Ли Вэя звучал приглушенно, почтительно. — Совет министров ждёт Вас. Император уже встал. Говорят, он не спал всю ночь.
Шэнь поднялась. Ноги затекли, спина болела, но она заставила себя выпрямиться. Подошла к зеркалу, посмотрела на своё отражение. Бледное лицо, красные веки, припухшие губы. Следы бессонной ночи и тяжёлой утраты.
Она провела рукой по волосам, поправила доспех, одернула плащ.
— Иду, — ответила тихо, немного отстраненно и неуверенно.
Перед выходом остановилась, достала из-за пазухи нефритовый амулет. Зелёный, как глаза матери. Погладила его большим пальцем.
— Я сделала это, мама. И теперь... теперь я готова нести наказание. За всё.
Она спрятала амулет, расправила плечи и вышла из комнаты.
Там, за дверью, ждал новый день. Новые битвы. Новые враги. Новые потери.
А здесь, в покоях, осталась тишина. И маленькая девочка, которая когда-то верила, что мир справедлив, а добро всегда побеждает зло.
Та девочка умерла сегодня ночью.
Вместе с Вон И.
Вместе с последней надеждой на то, что Шэнь когда-нибудь сможет быть просто человеком.

Шэнь не помнила, как добралась до своего павильона. Ноги несли её сами, покачиваясь на мокрой от росы траве, минуя дворцовые переходы, лестницы, коридоры. Она не смотрела по сторонам, не отвечала на приветствия стражников, не замечала, как её провожают испуганными взглядами.
В покоях было темно. У Сю не зажгла свечи — то ли не успела, то ли почувствовала, что свет будет сейчас лишним.
Шэнь села в кресло. Всё. Дальше двигаться не было сил.
Она смотрела на свои руки. На пальцы, на ладони, на костяшки, побелевшие от напряжения. Руки были чистыми. Ни капли крови. Она же не убивала сама.
Тогда почему они кажутся ей красными и липкими?
В ушах всё ещё звучал тот крик. Нет не Вон И — его крики не затронули её. А крик его жены. Тот самый — истошный, раздирающий грудь, полный такой боли, что, казалось, сам воздух содрогнулся.
— Я не хотела, — прошептала Шэнь в пустоту. Губы дрогнули. — Я не хотела, чтобы ты слышала.
Она не знала, к кому обращается. К жене Вон И или к себе самой.
В комнате пахло жасмином — У Сю всегда ставила сухие цветы в изголовье кровати. Запах ударил в нос, и Шэнь вдруг почувствовала, что сейчас её вырвет. Она сжала подлокотники кресла, зажмурилась, заставила себя дышать — глубоко, ровно, размеренно.
Не помогло.
Она вскочила, подбежала к окну, распахнула створки. Холодный воздух ворвался в комнату, обжег лицо, остудил горевшую кожу. Шэнь стояла, вцепившись в деревянную раму, и смотрела, как небо на востоке медленно наливается розовым.
Новый день.
Без Вон И.
Без Бохая.
Без матери.
Без отца — потому что он теперь точно никогда её не простит.
— Кого я обманываю, — сказала она вслух. Голос был чужим, хриплым, срывающимся. — Я уже давно совсем одна.
А потом пришла злость.
Яркая, белая, выжигающая всё внутри. Она налетела внезапно, как степной ураган, и Шэнь не стала ей сопротивляться.
— Почему? — прошипела она, сжимая кулаки. — Почему ты заставил меня это сделать?!
Она ударила ладонью по косяку — раз, второй, третий. Боль в запястье отрезвила, но не погасила огонь.
— Ты мог остановиться! Мог признать вину! Мог принять наказание как мужчина! Но НЕТ! Ты побежал! Ты ЗАСТАВИЛ меня идти за тобой! Заставил смотреть, как мои люди забирают твою НИКЧЕМНУЮ жизнь! Заставил ЕЁ видеть твою смерть и кричать!
Она перевела взгляд на свои руки — они дрожали. Она вся дрожала. Как в лихорадке.
— Ты всегда всё портил, Вон И. Всегда. Даже смерть свою умудрился превратить в пытку для меня.
Гнев ушёл так же внезапно, как и пришёл. Оставил после себя пустоту — и что-то ещё. Что-то липкое, противное, от чего хотелось содрать с себя кожу.
Стыд…
Она вспомнила глаза маленького принца Тана. Мальчик, который смотрел на неё с таким ужасом, будто она была чудовищем.
Нет. Не чудовищем. Хуже.
Чудовищ боятся, от них бегут, их проклинают. А на неё он смотрел так, будто она была сама смерть, пришедшая в обличье тёти. Будто она — та самая темнота, что приходит по ночам и забирает тех, кого любишь. Будто она — конец всего, что он знал о мире.
В этих глазах не было мольбы. Не было надежды. Не было даже страха — потому что страх предполагает, что есть что-то, чего можно бояться. А он смотрел на неё с тем, что остаётся, когда страх уже вытеснил всё остальное.
С пустотой.
С пониманием того, что мир никогда уже не будет прежним.
Шэнь видела много смертей. Она видела, как умирают солдаты — с криками, с молитвами, с проклятиями на устах. Видела, как умирают враги — со злобой, со страхом, с надеждой на пощаду. Видела, как умирают мирные жители — с недоумением, с болью, с вопросом «За что?».
Но она никогда не видела такого взгляда. У мальчика, который смотрел на неё так, будто она убила не его отца — а его душу.
— Я не чудовище, — прошептала она в темноту, но голос прозвучал неуверенно, будто она сама не верила в свои слова.
Чудовище? Нет. Чудовища не плачут по ночам, сжимая материнский амулет. Чудовища не содрогаются от крика женщины, потерявшей мужа. Чудовища не видят в кошмарах глаза ребёнка, который когда-то звал их «тётя».
Тогда кто же она?