на седые волосы, на руки, сжимающиеся в кулаки так, что побелели костяшки.

— Я была там, — ответила она. — Я не убивала сама.
— Но ты позволила.
— Он предал империю. Он убил стражников. Он пытался бежать. Закон…
— Не смей говорить мне о законе! — Император резко обернулся, и Шэнь впервые увидела его лицо. Оно было страшным — не от гнева, нет. От боли. От той самой боли, которую она чувствовала сама всего час назад. — Он был моим сыном! Твоим братом!
— Он был предателем, — тихо, но твердо сказала Шэнь.
Император смотрел на нее, и в глазах его метались гнев, отчаяние, любовь и ненависть. Все чувства, которые она привыкла видеть в себе, теперь отражались на его лице.
— Ты хоть что-нибудь чувствуешь? — спросил он. — Хоть что-то?
Шэнь выдержала его взгляд.
— Я чувствую, что Бохай отомщен, — сказала она холодно. — И этого достаточно.
Император покачнулся, будто она ударила его. Он схватился за подоконник, чтобы не упасть.
— Бохай… — прошептал он. — Ты все еще мстишь за Бохая? Спустя столько лет?
— А ты? — Шэнь шагнула к нему. — Ты забыл его? Ты забыл, как он улыбался? Как называл тебя отцом? Как просил научить его держать меч?
— Не смей…
— Ты забыл, потому что Вон И был рядом. Ты перенес на него всю любовь, которую должен был делить между всеми детьми. Ты сделал его любимчиком, а Бохая отослал подальше от двора. Ты прощал ему то, за что других казнили. Ты…
— Замолчи!
— Ты сделал его чудовищем! — выкрикнула Шэнь, и голос ее сорвался впервые за этот разговор. — Ты своей любовью, своим потворством, своим нежеланием видеть правду! Ты воспитал монстра, отец! И теперь ты винишь меня в том, что я его остановила?
Тишина повисла в зале такая густая, что, казалось, ее можно было резать ножом. Император смотрел на дочь, и в его глазах медленно умирала последняя надежда.
— Уходи, — сказал он тихо. — Уходи, пока я не сделал то, о чем потом пожалею.
Шэнь не двинулась с места.
— Ты прикажешь казнить и меня? — спросила она.
Император отвернулся к окну.
— Уходи, — повторил он. — Прошу.
Шэнь стояла еще мгновение, глядя на его спину, на его дрожащие плечи, на то, как он стар, как одинок, как раздавлен. Ей хотелось подойти, коснуться его рукава, сказать, что все будет хорошо. Но она не могла. Потому что это была бы ложь.
Она развернулась и пошла к выходу.
У самых дверей ее окликнули:
— Шэнь.
Она остановилась. Не обернулась.
— Ты похоронила его? — голос императора был тихим, почти неслышным. — Как положено?
— Тайно. Без почестей. Но по-человечески, — ответила она. — Он заслужил хотя бы это.
Император не ответил. Шэнь вышла.
Двери закрылись за ней, и старый правитель остался один в холодном, пустом кабинете. Он опустился на колени прямо на каменный пол, закрыл лицо руками и заплакал — впервые за много лет, впервые после смерти жены.
Он плакал о сыне, которого любил. О сыне, которого потерял. О дочери, которую, возможно, потерял тоже. Об империи, которая рушилась на глазах. О жизни, которая прошла мимо, пока он пытался удержать то, что не мог удержать никто.
— Прости меня, — шептал он в пустоту. — Прости меня, Вон И. Прости, Шэнь. Прости, жена. Прости…
Слова застревали в горле, тонули в рыданиях, разбивались о холодный камень тронного зала, который помнил и лучшие времена, и худшие.
А за дверью, прислонившись спиной к стене, стояла Шэнь. Она слышала его плач. И не могла войти.
Не могла утешить.
Не могла простить.
— Прощай, отец, — прошептала она одними губами и пошла прочь, оставляя за спиной и трон, и империю, и единственного родителя, который у нее еще оставался.
Она шла по коридорам дворца, и каждый шаг отдалял ее от прошлого, в котором она была просто дочерью, просто сестрой, просто человеком.
Теперь она была принцессой-убийцей. Братоубийцей. Чудовищем в глазах одних — и героиней в глазах других.
И ей предстояло жить с этим. Всегда.
Коридоры дворца тянулись бесконечно. Шэнь шла по ним, не разбирая дороги, — ноги сами несли ее туда, где было темно и пусто. Где никто не ждал. Где не нужно было никому ничего доказывать.
Она остановилась посреди галереи.