Шесть лет спустя. Северные рубежи.

Лагерь у подножия Кровавых гор
Ночь была холодной, даже для этих мест. Ветер выл среди скал, бросая в лица воинов колючие снежные крупинки, и костер трещал, выплевывая снопы искр в темное небо. Северные рубежи не прощали слабости — здесь выживали только те, кто умел терпеть, ждать и наносить удар, когда противник меньше всего этого ожидал.
Шэнь сидела у огня, поджав под себя ноги, и грела озябшие руки о горячую походную кружку. Шесть лет... Шесть лет ветра, снега, крови и бесконечных стычек с кочевниками, которые считали эти земли своими. Шесть лет ссылки, которая стала для нее чем-то большим, чем наказание.
Она изменилась.
Неузнаваемо — для тех, кто помнил ее прежней, той принцессой, что блистала при дворе в темно-синих шелках с золотыми манжетами. Теперь на ней был грубый дорожный плащ, подбитый мехом, и кожаный доспех, потертый до блеска в сотнях переходов. Длинные волосы, некогда черные, как вороново крыло, выцвели на солнце и ветру до темно-русого оттенка и были стянуты в тугой, жесткий узел на затылке. Никаких украшений, никакой пурпурной мантии — только нефритовый амулет на шее, спрятанный под одеждой, и старый, видавший виды меч на поясе.
Но главное, что бросилось бы в глаза любому, кто знал ее раньше, — это шрам. Тонкая, бледная линия, начинающаяся у самого виска, пересекающая правую бровь (там, где волосы больше не росли, оставляя аккуратный разрыв) и уходящая вниз, до середины щеки. Он не уродил ее — напротив, придавал лицу ту особенную, воинственную красоту, которая бывает только у людей, прошедших сквозь огонь и воду. Шрам делал ее взгляд еще более пронзительным, а улыбку — более горькой. Когда она смеялась (а она смеялась редко, но здесь, среди своих, иногда позволяла себе это), шрам чуть смещался, и казалось, что на ее лице появляется второе, тайное выражение — то, что видели только самые близкие.
— Мы не можем позволить им снова уйти, — сказала Шэнь, и голос ее, низкий и хриплый от шести лет, проведенных на ветру, звучал твердо и властно. Она говорила негромко, но каждый воин у костра слышал каждое слово. — Они считают, что мы слабы. Что мы будем отсиживаться за стенами, пока они грабят деревни, уводят скот и уходят в степи, где их никто не достанет.
Она обвела взглядом лица своих воинов — обветренные, обожженные северным солнцем, с глазами, привыкшими смотреть вдаль. За все годы эти люди стали для нее больше, чем просто армией. Они стали семьей. Той самой, которой у нее никогда не было по-настоящему.
— Мы перехватываем их разведчиков, — продолжила она. — Мы знаем, где их зимние стоянки. Мы знаем, где они прячут свои стада, где хранят припасы, куда уводят женщин и детей, когда чувствуют опасность.
Она поднялась с места, и тени от огня заплясали по ее лицу, делая шрам особенно заметным.
— Но знание — это еще не победа. Мы должны действовать. Сейчас. До того, как снег окончательно закроет перевалы. Мы должны ударить так, чтобы они запомнили этот день навсегда. Чтобы их дети рассказывали внукам о том, как опальная принцесса сожгла их зимовья дотла.
Один из воинов, молодой, с едва пробивающейся бородкой, подал голос:
— Госпожа, но их в два раза больше. Если мы пойдем в открытый бой...
— Мы не пойдем в открытый бой, — перебила Шэнь, и в ее голосе зазвенел металл. — Мы ударим ночью. Тремя отрядами. Первый подойдет со стороны реки, где они меньше всего ждут. Второй обойдет с тыла, через ущелье, которое они считают непроходимым. Третий — мой — ударит прямо в центр, когда они бросятся к оружию.
Она наклонилась к костру, подбросила сухую ветку. Пламя взметнулось, осветив ее лицо, шрам блеснул в свете огня, как серебряная нить.
— Мы не оставим никого, кто сможет предупредить другие племена. Мы выжжем этот кошмарный угол так, чтобы они поняли: северные рубежи больше не их пастбище. Мы — их смерть. И мы придем за ними, куда бы они ни ушли.
Она замолчала, давая словам осесть. Ветер завыл с новой силой, и где-то далеко в горах ухнул филин.