Шэнь не помнила, как добралась до своего павильона. Ноги несли её…

Шэнь не помнила, как добралась до своего павильона. Ноги несли её сами, покачиваясь на мокрой от росы траве, минуя дворцовые переходы, лестницы, коридоры. Она не смотрела по сторонам, не отвечала на приветствия стражников, не замечала, как её провожают испуганными взглядами.
В покоях было темно. У Сю не зажгла свечи — то ли не успела, то ли почувствовала, что свет будет сейчас лишним.
Шэнь села в кресло. Всё. Дальше двигаться не было сил.
Она смотрела на свои руки. На пальцы, на ладони, на костяшки, побелевшие от напряжения. Руки были чистыми. Ни капли крови. Она же не убивала сама.
Тогда почему они кажутся ей красными и липкими?
В ушах всё ещё звучал тот крик. Нет не Вон И — его крики не затронули её. А крик его жены. Тот самый — истошный, раздирающий грудь, полный такой боли, что, казалось, сам воздух содрогнулся.
— Я не хотела, — прошептала Шэнь в пустоту. Губы дрогнули. — Я не хотела, чтобы ты слышала.
Она не знала, к кому обращается. К жене Вон И или к себе самой.
В комнате пахло жасмином — У Сю всегда ставила сухие цветы в изголовье кровати. Запах ударил в нос, и Шэнь вдруг почувствовала, что сейчас её вырвет. Она сжала подлокотники кресла, зажмурилась, заставила себя дышать — глубоко, ровно, размеренно.
Не помогло.
Она вскочила, подбежала к окну, распахнула створки. Холодный воздух ворвался в комнату, обжег лицо, остудил горевшую кожу. Шэнь стояла, вцепившись в деревянную раму, и смотрела, как небо на востоке медленно наливается розовым.
Новый день.
Без Вон И.
Без Бохая.
Без матери.
Без отца — потому что он теперь точно никогда её не простит.
— Кого я обманываю, — сказала она вслух. Голос был чужим, хриплым, срывающимся. — Я уже давно совсем одна.
А потом пришла злость.
Яркая, белая, выжигающая всё внутри. Она налетела внезапно, как степной ураган, и Шэнь не стала ей сопротивляться.
— Почему? — прошипела она, сжимая кулаки. — Почему ты заставил меня это сделать?!
Она ударила ладонью по косяку — раз, второй, третий. Боль в запястье отрезвила, но не погасила огонь.
— Ты мог остановиться! Мог признать вину! Мог принять наказание как мужчина! Но НЕТ! Ты побежал! Ты ЗАСТАВИЛ меня идти за тобой! Заставил смотреть, как мои люди забирают твою НИКЧЕМНУЮ жизнь! Заставил ЕЁ видеть твою смерть и кричать!
Она перевела взгляд на свои руки — они дрожали. Она вся дрожала. Как в лихорадке.
— Ты всегда всё портил, Вон И. Всегда. Даже смерть свою умудрился превратить в пытку для меня.
Гнев ушёл так же внезапно, как и пришёл. Оставил после себя пустоту — и что-то ещё. Что-то липкое, противное, от чего хотелось содрать с себя кожу.
Стыд…
Она вспомнила глаза маленького принца Тана. Мальчик, который смотрел на неё с таким ужасом, будто она была чудовищем.
Нет. Не чудовищем. Хуже.
Чудовищ боятся, от них бегут, их проклинают. А на неё он смотрел так, будто она была сама смерть, пришедшая в обличье тёти. Будто она — та самая темнота, что приходит по ночам и забирает тех, кого любишь. Будто она — конец всего, что он знал о мире.
В этих глазах не было мольбы. Не было надежды. Не было даже страха — потому что страх предполагает, что есть что-то, чего можно бояться. А он смотрел на неё с тем, что остаётся, когда страх уже вытеснил всё остальное.
С пустотой.
С пониманием того, что мир никогда уже не будет прежним.
Шэнь видела много смертей. Она видела, как умирают солдаты — с криками, с молитвами, с проклятиями на устах. Видела, как умирают враги — со злобой, со страхом, с надеждой на пощаду. Видела, как умирают мирные жители — с недоумением, с болью, с вопросом «За что?».
Но она никогда не видела такого взгляда. У мальчика, который смотрел на неё так, будто она убила не его отца — а его душу.
— Я не чудовище, — прошептала она в темноту, но голос прозвучал неуверенно, будто она сама не верила в свои слова.
Чудовище? Нет. Чудовища не плачут по ночам, сжимая материнский амулет. Чудовища не содрогаются от крика женщины, потерявшей мужа. Чудовища не видят в кошмарах глаза ребёнка, который когда-то звал их «тётя».
Тогда кто же она?