Император не спал всю ночь.

Он сидел в своем кабинете, примыкающем к тронному залу, сжимая в руках чашку давно остывшего чая, и смотрел в одну точку на стене. Свечи оплыли, догорели, погасли — никто не пришел зажечь новые. Старый слуга Чон несколько раз заглядывал в дверь, но так и не решился войти.
Когда за окнами забрезжил рассвет, император поднялся. Кости ломило, спину стреляло, голова кружилась — годы давали о себе знать, но сегодня он чувствовал себя не старым. Он чувствовал себя мертвым.
Он знал. Еще до того, как ему доложили. Еще ночью, когда проснулся от того, что тишина вокруг стала слишком глубокой, слишком правильной, слишком… окончательной.
Отец всегда чувствует, когда умирает его дитя.
Даже если это дитя — предатель.
— Ваше величество, — голос канцлера Жу дрожал, хотя он старался говорить твердо. — Ночью принц Вон И… предпринял попытку к бегству.
Император перевел взгляд на канцлера.
— Он убил стражников. Подкупленные наемники проникли в темницу. Принц… — канцлер запнулся, подбирая слова, — принц пытался пересечь реку. Стража, охранявшая внешний периметр, не узнала его в темноте. Произошла… трагическая ошибка.
Император молчал. Канцлер кашлянул, собираясь продолжить, но старый правитель поднял руку — жест, не терпящий возражений.
— Где она? — спросил он. Голос его был ровным, чужим, будто принадлежал не ему.
— Ваше величество? — не понял Жу.
— Шэнь. Где Шэнь?
В кабинете повисла тишина. Канцлер бросил быстрый взгляд на министра Цзя, но тот стоял бледный, сжав губы, и не подавал признаков жизни с той самой минуты, как переступил порог.
— Ее высочество… — начал Жу, — ее высочество принимала участие в задержании беглецов. Она лично руководила операцией.
— Она была там, — не вопрос, утверждение. — Она видела.
— Ваше величество, обстоятельства сложились так, что…
— Вон.
Канцлер осекся.
— Все вон, — повторил император, не повышая голоса. — Оставьте меня.
Министры задвигались, зашуршали одеждами. Цзя двинулся к двери быстрее, и Жу поспешил за ним, не желая оставаться с императором наедине. Двери закрылись
Император остался один.
Он подошел к окну и долго смотрел на то, как новый день вступает в свои права. Минуту. Пять. Десять. Смотрел на сад, который когда-то сажала его покойная жена. На жасминовые кусты, которые она так любила. На каменную дорожку, по которой когда-то бегали дети — Бохай, Вон И, Шэнь… Все трое. Все, кто остался. Все, кого больше нет.
— Бохай умер, — прошептал он в пустоту. — Вон И убит. Шэнь… Шэнь теперь чудовище в глазах всей империи.
Он провел рукой по лицу, и пальцы его дрожали.
— Что же я наделал? Что мы все наделали?
Он вдруг вспомнил Вон И маленьким. Совсем маленьким, когда тот впервые назвал его «отец». Смешной, неуклюжий, с огромными глазами, в которых светилась такая искренняя, такая чистая любовь, что император растрогался до слез.
«Папа, а ты будешь меня любить всегда?»
«Всегда».
Он сдержал слово. Любил. Даже когда сын вырос и стал тем, кем стал. Даже когда узнал о заговоре. Даже когда подписал приказ об аресте. Любил. И теперь эта любовь жгла изнутри.
— Прости меня, — прошептал он. — Прости, что не уберег. Прости, что не смог остановить. Прости, что… что поверил не тебе.
Но кому он поверил? Шэнь? Себе? Этой проклятой справедливости, которую так боготворила его покойная жена?
Он не знал.
Когда дверь открылась, император не обернулся. Он узнал шаги — тяжелые, уверенные, не сбавляющие темпа даже перед ним. Шаги человека, который привык командовать, а не подчиняться.
— Отец.
Голос Шэнь звучал ровно, но в нем была та особая, почти неуловимая хрипотца, которая бывает у людей, не спавших всю ночь. Или плакавших. Или и то, и другое.
— Ты убила его, — сказал император, не оборачиваясь.
Не вопрос. Утверждение.
Шэнь молчала. Долго. Так долго, что император уже решил, что она не ответит.
— Он убил бы меня, — сказала она наконец. — Если бы я дала ему шанс.
— Я не спрашиваю, почему. Я утверждаю: ты убила его.
Шэнь стояла в центре зала, прямая, как меч, и смотрела на спину отца. На его ссутуленные плечи,