Самшам писатель

Шить

Вы когда-нибудь брали нитки, обычные, из шкатулки мамы, с пуговицами и напёрстком, чтобы потом, после третьей попытки попасть в цель, стянуть ткани одним грубым, похожим на горный хребет швом?

Долой практичность и пользу, важен только процесс. Вместе с завершением шитья пропадал интерес. И зоркий глаз вновь искал, что бы такое сшить или разрушить.

Один дед со двора щурился с морщинками, по-доброму, да и выпивкой не пах, разве что чуть-чуть чесноком, говорил вечно, что разрушать плохо, потому что всё дал Бог, поэтому надо любить и строить. Но когда его спрашивали: «А как построить, если до этого не срубить?», он лишь улыбался.

Но вообще сшить можно многое. Франкенштейн вот сшил из останков своё чудовище, и пусть, что на страницах книги. В жизни же тоже: оторвёт, тьфу-тьфу, важный кусок тела, так пришьют хирурги. А как-то наблюдал за потомственной швеёй, которая соединяла маленькие кусочки видео в одну, как говорилось на жаргоне, «колбасу». Пальцы её со скоростью профессиональных секретарей летали над клавишами и щёлкали мышкой. Раз, два — и уже сложилась история, посмотришь и веришь, несмотря на то, что знаешь, что снималось разными людьми, в разное время и по разным поводам. Сшила же.

Много ещё чего можно шить. Особенно интересно это делать с тканью времён и пространства.

Жил как-то на берегу моря еврей с греческим именем Андрей. Ловил рыбу, искал истину. Встретил человека и пошёл за ним. Привёл к человеку других людей. Потом сам пошёл. Прошёл много, заглянул в Причерноморье. Говорят, даже в Сочи побывал, хотя давно было, до Сочи. Дошёл до Керчи и дальше. Умер.

Спустя многие сотни лет можно жить с его именем так, будто и нет никакой связи. Пока судьба, а может, чьи-то умелые швейные руки не приведут вас в один храм. Храмов бывает много, некоторые притворяются христианскими, а в основании солнце, бывают храмы, пропитанные ладаном, бывают с ковриками и молитвами или библиотеками и качанием с пятки на носок и обратно, даже есть храмы, где сидят будто лотосы.

Это был храм памяти.

Я сразу сел на скамейку в углу. Она стояла у окна, в которое лился солнечный свет. Было жарко. Никакого духовного колебания, никаких спецэффектов, просто сидение на скамейке под солнышком. И лишь спустя какое-то время в сознание постучались.

Мягкий стук из прошлого. Дверь кто-то открыл, и в памяти загорелся экран, по которому показывали историю этих мест, а иногда и других.

Группа монахов принесла тексты, их надо было распространить дальше на север. Старик, широкий в плечах, чесал бороду, думал. Будь киновоспоминание со звуком, то можно было бы услышать хруст его кудрявой бороды.

Молодожёны ели яблоки и, опустив головы, стояли под белыми покровами. Старуха покрикивала на внуков, чтобы те не испачкали ткани. Одному даже досталось.

Дорога, с пылью, колдобинами. По бороздам ползла повозка. На неё смотрел мужчина, который затачивал в руках деревяшку. Из повозки спиной вперёд вылез мужчина. Смуглая, оливковая кожа, пепельно-чёрные волосы, массивные дуги бровей сошлись на переносице. Он потянулся, прилёг рядом и до заката наблюдал как мужчина строгает дудочку.

Одно воспоминание догнало уже после, через пару дней. Ноги в пыли. Шаг за шагом. Смотришь на ноги — и время растягивается, смотришь вперёд — и ускоряется. Да что вспоминать, когда на велике едешь, всё то же самое. Прошиваешь время взглядом, стягивая пространство вместе. Но кажется, будто шагаешь или, вот, педали крутишь.

Автофикшн кота Паруса с точки зрения рыбки номер тридцать восемь

Мир за границей непостижим. Смотреть туда не то чтобы запрещено. Но были случаи, когда молодняк игнорировал предупреждение и пытался проникнуть за барьер, если не телом, то взглядом. Долго эти глупцы не жили.

Было лишь одно исключение. Кот Парус. Рыжий, с белыми атлантическими полосками. Он так часто сидел возле аквариума, что научился говорить по-рыбьи. А как только научился, то стал травить байки из своей жизни. Не смотреть на него было попросту невозможно.

Болтал Парус без намёка на воспитание. Откровенно описывал свои любовные похождения, драки с другими котами или вообще вдавался в абстрактные рассуждения о пользе шерстяных комков. Никто из рыб не выказывал коту понимания, впрочем, их согласия никто и не спрашивал. Кот Парус наглым кошачьим образом всегда нагонял рыб, как бы далеко они ни уплывали.

В четверг, третьего апреля, после снисхождения еды рыбы наслаждались променадом вокруг замка. Ничто не предвещало беды, но тут вода раскрасилась рыжиной. Кот, растопырив лапы, навис над рыбами. Благоразумные обитатели аквариума бросились кто куда. А Парус хихикал над ними, особенно громко, когда некоторые рыбы сталкивались друг с другом.

— Сегодня я ел что-то вкусное, но это было так давно, что я забыл вкус. В ярости от того, что со мной такое произошло, я разорвал в клочья нескольких ватных врагов и одного земляного. И знаете что, дорогие мои? — спросил кот свысока. — Мне в голову пришла гениальная мысль. Чтобы больше ничего не забывать, я буду вести дневник. Вы спросите: как кто-то вроде меня, без роду, с лапами для убийства, способен на что-то созидательное? Так вот, вы грубо ошибаетесь. Ещё как могу. И вы мне в этом поможете. Вы будете моими первыми слушателями. Я расскажу вам всё, каждую деталь. А вы запомните и сохраните мои… Так-с… Что-то не то. Я будто помню уже этот разговор. Да, точно, я же на прошлой неделе заключил с вами договор. Но в чём дело? Почему вы не исполнили свою часть?

К коту подплыла рыбка номер тридцать два. Она выставила на воздух свои губы, но так и не издала ни звука.

— Что? Ничего не слышу, говори громче! — сказал кот.

Рыбка повторила своё действие с тем же результатом.

— Хмяу, — сказал кот и быстрым движением лапы подцепил рыбку номер тридцать два. Посмотрел, как она извивается, пронзённая когтем, и отправил её в рот.

— Ну и ладно, — сказал кот. — Так тоже сойдёт.

Парус собрался спрыгнуть с аквариума, но поскользнулся на прилипшей к лапе чешуйке рыбки номер тридцать два. Рыжая туша кота погрузилась в воду. Парус тут же побежал, но запутался в замке и лианах вокруг него. С трудом кот вытащил из воды голову и протяжно замяукал.

Хозяева вернулись к вечеру. За это время рыбы повыдирали с него всю рыжую шерсть, оставив на Парусе только белые пятна.

Ценность

Дождь стучал по крыше балкона, которую мы в прошлом году переделали с Виктором. Он делал, а я пил чай и слушал его железнодорожные байки. Энергичный Виктор много чем в нашем саду помог. И всегда говорит главное: «Это я так, чтобы не скучать, не за деньги».

В отличие от молодого пенсионера, дети сегодня просили деньги. Стоило мне выйти на улицу, как они бросились ко мне: «Купи, купи». Их было шесть, а может, восемь, без навыков воспитателя точное количество не определить. Под козырьком дома они организовали свой маленький творческий магазин.

Я сходил в продуктовый, купил бананов с намерением потратить всю жёлтую валюту на детские поделки. Как выяснилось, они принимали только наличку.

— Вот я покупатель. У меня бананы, зачем вам рубли? — спросил я.

— Нет, не надо, — сказали старшие девочки.

— Наличка, наличка, — повторял мальчик на велике, он кружился вокруг меня, выполняя роль курьера.

— Ну, как хотите, — сказал я и повернулся, чтобы уйти.

— Вы не купите? — крикнул кто-то из детей, когда я почти ушёл.

— Так вы же не продаёте, — сказал я с улыбкой.

— Я продам, — сказала девочка в красном платье.

Она подбежала ко мне и вручила тыкву. Рисунок тыквы. Наверное, тыквы. По их мнению, тыквы. Но кто я, чтобы спорить с магазином.

— Беру, — сказал я и вручил ей банан.

Девочка, прижимая банан к груди, вернулась к другим детям. Старшие молча оценили банан. Я сходил в другой магазин за покупками. По дороге размышлял, куда мне деть бананы. Когда вернулся домой, дети всё ещё сидели под козырьком почти у входной двери. Слово за слово, другая девочка решила продать мне арбуз. Я не мог устоять. Правда, выяснилось, что магазин они открыли, курьера снарядили, цены назначили, а товары не изготовили. Пришлось подождать, когда нарисуют.

В конце концов я, как и хотел, раздал бананы, получив взамен сомнительного вида продукты. С точки зрения классического искусства. А вот с точки зрения современного я поучаствовал в концептуальной инсталляции детского капитализма, симулирующего рыночные отношения, с заметными дырами в понимании того, что это вообще такое. А может, это был перформанс. Пока не разобрался.

Я поднимался по ступеням, размышляя о разнице. Благодаря подруге, которая погрузилась в мир истории искусства, я тоже немного заглянул туда. Начал озвучивать книгу по современному искусству.

На верхней площадке посмотрел на рисунки в своих руках и сказал пустому коридору «Будущее не определено, но что ясно сейчас — это то, что кто-то чинит крыши, кто-то продаёт рисунки, кто-то обменивается бананами, а кто-то назначает это искусством, наверное, чтобы не скучать, пока осень стучит дождём.»

А через два шага прозвучал шлепок одной ладони по лбу:
«Вот блин, совсем забыл, зачем ходил, у меня же заказ пришёл в пункт выдачи.»

Но Антонина продолжала переставлять ноги, совершая обороты один за другим. Звуки, цвета и её собственное тело со всеми мыслями и чувствами смешались в одно нечто. Антонина почувствовала, как из неё вверх и вниз растут тоннели, по которым течёт время. Она не видела, но чувствовала, а потом распалась на множество воспоминаний о себе и мире. О том, как она родилась, как пошла в соседний двор и съела яблоко, как красила потолок в детской, как бегала от полицейских, как рыдала над порванным платьем... как... Воспоминания падали в потоки и растворялись там.

Торговцы остановили вращение, подобрали коврики и вернулись за прилавки. На месте, где только что стояла Антонина, лежали сумочка и телефон. Мужчина с корзинкой в руке подобрал вещи и положил их к другим предметам.

— Вот поэтому они на ковриках, — сказал он.

Вовремя

Первым делом при входе в торговый квартал на Антонину обрушилось жужжание и шипение. Девушка оглянулась, поправила летнее платье и углубилась в этот гам. Уже через несколько шагов она сообразила, что после бури торговые палатки покрылись толстым слоем песка, и торговцы, орудуя мини-пылесосами на аккумуляторах, аккуратно затягивали песок в пластиковые мешки. Мальчишки лет восьми-десяти выныривали из неожиданных мест, хватали наполненные песком мешки и ускользали в неизвестном направлении.

Антонина кивнула своим мыслям и переключила внимание на экран смартфона в её руке. Сверив своё положение по карте, она пошла по указателям к светящейся точке в глубине рынка. Чем дальше она продвигалась, тем настойчивее раздавались голоса, окрикивающие её на всех языках мира. Когда девушка почувствовала на правом ухе горячее дыхание. Прозвучал тонкий голос с запахом карри. Девушка вздрогнула и перешла на бег.

Антонина перепрыгивала через тюки с вещами, корзинки и тележки, уворачивалась от крючковатых рук и огибала других посетителей. За поворотом начался один из главных рядов, практически торговый проспект, по которому покупатели двигались в три ряда с каждой стороны. Только здесь она убрала смартфон и пошла прямо. На карте в конце этого ряда находилась её цель.

У Антонины зачесался нос. Она потянула руку к лицу и обнаружила в ней корзинку. В корзинке лежали батон, гаечный ключ, две шапки серого цвета, механическая точилка для карандашей, книга «Атлас растений Мордовии», коврик, пакетик с сушёными грушами, батарейки, накладные ресницы и рулон клейкой ленты. Проведя ревизию, Антонина оглянулась. Она обратилась к ближайшему прохожему:

— Это ваше? — спросила она.

— Что? А? Это, а что это? — спросил он.

Прохожий внимательно рассмотрел корзинку с предметами.

— Не моё, но если бы не батарейки, то я, может… Хотя нет, не знаю. А вы там спросите, — сказал он, показывая за спину Антонины.

Девушка повернулась, но ничего, кроме суеты у торговых палаток, не заметила.

— Где? — спросила она у пустоты, когда повернулась.

Девушка запустила пятерню в волосы и пропустила их через пальцы. К третьему такому движению до неё дошло, что корзинка пропала вместе с незнакомцем.

Антонина тут же нащупала сумочку на поясе и проверила телефон. Всё было на месте. Пожав плечами, девушка продолжила путь к цели. Когда ряд нырнул под стеклянный купол высотой с девятиэтажку, Антонина уловила запах еды. Что-то сразу заставило её испытать лёгкое удовольствие, будто она только что укусила горячую самсу. А затем в животе заурчал кот, требовательно и протяжно. Девушка прижала к животу руку. Однако кот не успокоился и, взяв управление телом, повёл девушку на запах.

В этом закутке рынка, сделанном в форме круга, по центру стояли печи, на разогретых докрасна сковородах шипели куски мяса и овощей, из круглых каменных бочонков вытаскивали лепёшки всех видов кручения. В воздухе было так много специй, что они буквально сами смешивались в новые рецепты. Антонина обошла место по кругу. Остановилась перед столиком с пирожками, купила один с печенью. Чуть подумала и взяла второй с вишней. Дождалась, когда крупные руки продавца завернули пирожки в салфетки, убрали в пакетик, отслюнявили из пачки сдачу и, подкрутив ус, махнули на прощанье.

Девушка сверилась с часами. Игнорируя свободные столики она кусала пирожки на ходу. Кот притих и отпустил контроль. В нескольких шагах до искомого места, словно поджидая её, издалека донеслось пение. Торговцы с круглыми ковриками вышли из-за палаток. Они расстилали коврики на земле, разувались и вставали босиком в центр. Когда пение сменилось игрой струнного инструмента и ритмичными звуками барабанов, торговцы и некоторые из покупателей закружились на ковриках вокруг оси. Кто по часовой, а кто против.

Антонина наблюдала за действом минуту, две, потом оглянулась и, не увидев любопытных глаз, начала кружиться. Мир смазался. Кот тут же с протестом начал швырять из неё недавние пирожки.

Дворовой бисер

— Вот спроси меня, сколько раз я была в санаториях? — спросила она.

— Сколько раз вы были в санаториях? — спросил я.

Она подняла правую руку с вытянутым указательным пальцем вверх, тогда как левой опёрлась на палку для ходьбы.

— Двадцать четыре раза, — сказала она и начала описывать сложность получения путёвок, отличия санаториев от курортов, политическую жизнь брата, запрещённую книгу отца Задорнова и прочие факты её жизни, как у Германа Гессе, нанизанные на нить понятным лишь ей образом.

— А что вы делали в этих санаториях? — спросил я, стоило уловить паузу.

— Как что, ванны, — ответила она как опытный игрок в бисер и тут же перешла в наступление, рассказывая о радоновых ваннах Белокурихи и уже почивших людях, которые ей это всё советовали.

— Нет же, — возразил я. — Что вы делали, когда не принимали ванны?

В итоге мне удалось выяснить, что она гуляла по горам, ходила на танцы. Вот тут я её и поймал. Но для начала уточнил: «А вы были одинокая мама, когда туда ездили?» — и, получив утвердительный ответ, сделал контрольный выстрел: «Так значит, у вас там романы были. Тогда понятно, что вас двадцать четыре раза туда тянуло». Она рассмеялась. Сказала: «Да, были, не каждый раз, конечно, это было бы слишком много».

Она не дала мне развить тему. Переключилась на юбилей Коли Баскова, о котором вычитала в журнале.

— Пятьдесят лет, — сказала она мне с придыханием. — И будут два дня только его песни крутить.

— Да мне не то чтобы это интересно, — ответил я.

— Ну, ты же знаешь Колю Баскова?

— Да, слышал, — сказал я, позабыв, что когда-то снимал рекламу для клуба с его именем. — Сейчас много хороших певцов музыки.

— Это да, — согласилась она. — Но они фальшивят.

— Так все фальшивят, — возразил я.

— Это почему? — спросила она.

— Так жизнь сама такая, слегка иллюзорная, на сон похожая, — ответил я, и мы рассмеялись.

— А я некрещёная, — вдруг сказала она. — Много раз пыталась, но то церковь на ремонте, то денег не было, то ещё какая напасть. И я поняла, что не надо туда.

Я ещё поболтал с ней о жизни и пошёл выносить мусор — то, что я и намеревался сделать, когда восьмидесятитрёхлетняя соседка сверху поймала меня. Я только у двери в квартиру понял, что это была наша первая беседа за рамками приветствий, что она знает обо мне значительно больше, чем я о ней. К примеру, она знала, что я писатель, а я в разговоре узнал, как её зовут. И что я понятия не имею, что это за радоновые ванны, звучало как радиоактивные.

Капли дождя шлёпаются на голову, стучат по лицу. Льняная рубашка прилипла к телу. Скорость двадцать пять километров в час. Ямки, горки, ровные дорожки. Под мостом сухо — передышка. Пахнет мокрой землёй с червяками. Будто земля обнажилась. Стыдно и любопытно. За кустами перекрёсток. По нему бежит девушка в белой юбке. Сладкий перец, карамель. Перекрёсток надо пересекать пешком, но ведь дождь. Мясокомбинат, пыль в землю, встречная машина с дороги плюнула лужей. Парень с чёрными волосами под горшок не увернулся. Старые деревья, тёплая кора. Узкая остановка. Здесь медленно. Школьники. Бегут в переход, портфели и куртки на голову. Чернила и табачные нарушители. Женщина с круглыми глазами застыла, смотрит, думает, выдыхает где-то позади. Политые цветы, домашние гибискусы, открытые балконы, ямы, ямы, ямы. Снова остановка, людские комки под стеклом и металлом, жмутся. Собачьи площадки, рычащие шпицы, ребёнок ловит капли ртом. Подъём змейкой. Последний рывок. Листва, асфальт, цветущие деревяшки. Палатка у дороги. Арбуз в пакет. Спуск, лавирование, арбуз тянет в сторону. Пакет врезается в кисть. Завершить поездку.

Социологи

Ехали мы как-то в автобусе до Коломны. Съели все запасы. Посмотрели два фильма на маленьком телевизоре над сиденьем водителя. И уже отчаялись вырваться из первомайской пробки, превратившей нашу трёхчасовую поездку в десятичасовое турне, как вдруг Семён Валентинович предложил тему для разговора.

— А что вы, батенька Сергей Николаевич, думаете о странных людях? — спросил он меня.

— Думаю, что мы с вами к ним относимся, — подумав, ответил я.

— Обидно, но честно, — сказал Семён Валентинович.

Казалось бы, тема сама себя исчерпала, но мы ехали на скорости три километра в час и не смогли её обогнать. Мысли то и дело возвращались, пока не вырвались из спрятанного кучерявой рыжиной рта Семёна Валентиновича:

— А вдруг нет?

— Что? — спросил я, поправляя пиджак.

— Может, мы не такие уж и странные, как нам кажется? — сказал Семён Валентинович, глядя мне в глаза.

— Дискуссионно, — увильнул я, пока собирался с мыслями.

На этот раз мы замолчали надолго. Я прокручивал варианты значения слова «странный», подбирал примеры, составлял доводы и даже контраргументировал, как если бы это делал Семён Валентинович. И наконец, когда линия была простроена и обсосана со всех сторон, я повернулся к нему:

— Странные — те люди, кто странствуют по миру, и поскольку за это время на них налипают культурные коды, мемы и прочие улитки океана культуры, эти люди кажутся обычному люду непонятными, непостижимыми, порой отталкивающими. Но иногда чарующими. Мы с вами объездили несколько стран, десятки городов и, напомню, буквально месяц назад вы сделали в своей бороде скворечник. Кстати, я вам в этом помогал. Мне прекрасно известно, что благодаря победе в конкурсе мы смогли оплатить поездку на древний погост. Но, согласитесь, для обывателя птицы в бороде — это странно. Если так задуматься, то и эта наша социология кладбищ — не меньшая странность, причём даже в кругах профессуры. И всё же я согласен с вашей гипотезой в том, что нам совершенно невозможно сравнить свою странность со странностью кого-то ещё. И более того, человек странствует с момента своего первого воспоминания и до последней мысли. Я уже делился с вами этой теорией: возможно, сама жизнь — это кинопроектор, показывающий всё на свете, а мы — болванки или болваны, засунувшие в луч прожектора свои любопытные головы. Да, не ругайте меня за то, что я снова об этом. Всё-всё, возвращаюсь в русло дискуссии. Так вот, получается, что странные мы, странные люди, да и мир немного странненький, а уж кто из нас страннее — это по классике «зависит от…»

— А? — спросил Семён Валентинович, наконец повернувшись ко мне. — Вы что-то сказали, Сергей Николаевич?

— Эм, — протянул я и повернулся к окну, за которым шла корова. Она жевала длинную соломинку и смотрела в пустоту. Через пять минут корова нас обогнала.