Шить

Вы когда-нибудь брали нитки, обычные, из шкатулки мамы, с пуговицами и напёрстком, чтобы потом, после третьей попытки попасть в цель, стянуть ткани одним грубым, похожим на горный хребет швом?

Долой практичность и пользу, важен только процесс. Вместе с завершением шитья пропадал интерес. И зоркий глаз вновь искал, что бы такое сшить или разрушить.

Один дед со двора щурился с морщинками, по-доброму, да и выпивкой не пах, разве что чуть-чуть чесноком, говорил вечно, что разрушать плохо, потому что всё дал Бог, поэтому надо любить и строить. Но когда его спрашивали: «А как построить, если до этого не срубить?», он лишь улыбался.

Но вообще сшить можно многое. Франкенштейн вот сшил из останков своё чудовище, и пусть, что на страницах книги. В жизни же тоже: оторвёт, тьфу-тьфу, важный кусок тела, так пришьют хирурги. А как-то наблюдал за потомственной швеёй, которая соединяла маленькие кусочки видео в одну, как говорилось на жаргоне, «колбасу». Пальцы её со скоростью профессиональных секретарей летали над клавишами и щёлкали мышкой. Раз, два — и уже сложилась история, посмотришь и веришь, несмотря на то, что знаешь, что снималось разными людьми, в разное время и по разным поводам. Сшила же.

Много ещё чего можно шить. Особенно интересно это делать с тканью времён и пространства.

Жил как-то на берегу моря еврей с греческим именем Андрей. Ловил рыбу, искал истину. Встретил человека и пошёл за ним. Привёл к человеку других людей. Потом сам пошёл. Прошёл много, заглянул в Причерноморье. Говорят, даже в Сочи побывал, хотя давно было, до Сочи. Дошёл до Керчи и дальше. Умер.

Спустя многие сотни лет можно жить с его именем так, будто и нет никакой связи. Пока судьба, а может, чьи-то умелые швейные руки не приведут вас в один храм. Храмов бывает много, некоторые притворяются христианскими, а в основании солнце, бывают храмы, пропитанные ладаном, бывают с ковриками и молитвами или библиотеками и качанием с пятки на носок и обратно, даже есть храмы, где сидят будто лотосы.

Это был храм памяти.

Я сразу сел на скамейку в углу. Она стояла у окна, в которое лился солнечный свет. Было жарко. Никакого духовного колебания, никаких спецэффектов, просто сидение на скамейке под солнышком. И лишь спустя какое-то время в сознание постучались.

Мягкий стук из прошлого. Дверь кто-то открыл, и в памяти загорелся экран, по которому показывали историю этих мест, а иногда и других.

Группа монахов принесла тексты, их надо было распространить дальше на север. Старик, широкий в плечах, чесал бороду, думал. Будь киновоспоминание со звуком, то можно было бы услышать хруст его кудрявой бороды.

Молодожёны ели яблоки и, опустив головы, стояли под белыми покровами. Старуха покрикивала на внуков, чтобы те не испачкали ткани. Одному даже досталось.

Дорога, с пылью, колдобинами. По бороздам ползла повозка. На неё смотрел мужчина, который затачивал в руках деревяшку. Из повозки спиной вперёд вылез мужчина. Смуглая, оливковая кожа, пепельно-чёрные волосы, массивные дуги бровей сошлись на переносице. Он потянулся, прилёг рядом и до заката наблюдал как мужчина строгает дудочку.

Одно воспоминание догнало уже после, через пару дней. Ноги в пыли. Шаг за шагом. Смотришь на ноги — и время растягивается, смотришь вперёд — и ускоряется. Да что вспоминать, когда на велике едешь, всё то же самое. Прошиваешь время взглядом, стягивая пространство вместе. Но кажется, будто шагаешь или, вот, педали крутишь.