Самшам писатель

Ценность

Дождь стучал по крыше балкона, которую мы в прошлом году переделали с Виктором. Он делал, а я пил чай и слушал его железнодорожные байки. Энергичный Виктор много чем в нашем саду помог. И всегда говорит главное: «Это я так, чтобы не скучать, не за деньги».

В отличие от молодого пенсионера, дети сегодня просили деньги. Стоило мне выйти на улицу, как они бросились ко мне: «Купи, купи». Их было шесть, а может, восемь, без навыков воспитателя точное количество не определить. Под козырьком дома они организовали свой маленький творческий магазин.

Я сходил в продуктовый, купил бананов с намерением потратить всю жёлтую валюту на детские поделки. Как выяснилось, они принимали только наличку.

— Вот я покупатель. У меня бананы, зачем вам рубли? — спросил я.

— Нет, не надо, — сказали старшие девочки.

— Наличка, наличка, — повторял мальчик на велике, он кружился вокруг меня, выполняя роль курьера.

— Ну, как хотите, — сказал я и повернулся, чтобы уйти.

— Вы не купите? — крикнул кто-то из детей, когда я почти ушёл.

— Так вы же не продаёте, — сказал я с улыбкой.

— Я продам, — сказала девочка в красном платье.

Она подбежала ко мне и вручила тыкву. Рисунок тыквы. Наверное, тыквы. По их мнению, тыквы. Но кто я, чтобы спорить с магазином.

— Беру, — сказал я и вручил ей банан.

Девочка, прижимая банан к груди, вернулась к другим детям. Старшие молча оценили банан. Я сходил в другой магазин за покупками. По дороге размышлял, куда мне деть бананы. Когда вернулся домой, дети всё ещё сидели под козырьком почти у входной двери. Слово за слово, другая девочка решила продать мне арбуз. Я не мог устоять. Правда, выяснилось, что магазин они открыли, курьера снарядили, цены назначили, а товары не изготовили. Пришлось подождать, когда нарисуют.

В конце концов я, как и хотел, раздал бананы, получив взамен сомнительного вида продукты. С точки зрения классического искусства. А вот с точки зрения современного я поучаствовал в концептуальной инсталляции детского капитализма, симулирующего рыночные отношения, с заметными дырами в понимании того, что это вообще такое. А может, это был перформанс. Пока не разобрался.

Я поднимался по ступеням, размышляя о разнице. Благодаря подруге, которая погрузилась в мир истории искусства, я тоже немного заглянул туда. Начал озвучивать книгу по современному искусству.

На верхней площадке посмотрел на рисунки в своих руках и сказал пустому коридору «Будущее не определено, но что ясно сейчас — это то, что кто-то чинит крыши, кто-то продаёт рисунки, кто-то обменивается бананами, а кто-то назначает это искусством, наверное, чтобы не скучать, пока осень стучит дождём.»

А через два шага прозвучал шлепок одной ладони по лбу:
«Вот блин, совсем забыл, зачем ходил, у меня же заказ пришёл в пункт выдачи.»

Но Антонина продолжала переставлять ноги, совершая обороты один за другим. Звуки, цвета и её собственное тело со всеми мыслями и чувствами смешались в одно нечто. Антонина почувствовала, как из неё вверх и вниз растут тоннели, по которым течёт время. Она не видела, но чувствовала, а потом распалась на множество воспоминаний о себе и мире. О том, как она родилась, как пошла в соседний двор и съела яблоко, как красила потолок в детской, как бегала от полицейских, как рыдала над порванным платьем... как... Воспоминания падали в потоки и растворялись там.

Торговцы остановили вращение, подобрали коврики и вернулись за прилавки. На месте, где только что стояла Антонина, лежали сумочка и телефон. Мужчина с корзинкой в руке подобрал вещи и положил их к другим предметам.

— Вот поэтому они на ковриках, — сказал он.

Вовремя

Первым делом при входе в торговый квартал на Антонину обрушилось жужжание и шипение. Девушка оглянулась, поправила летнее платье и углубилась в этот гам. Уже через несколько шагов она сообразила, что после бури торговые палатки покрылись толстым слоем песка, и торговцы, орудуя мини-пылесосами на аккумуляторах, аккуратно затягивали песок в пластиковые мешки. Мальчишки лет восьми-десяти выныривали из неожиданных мест, хватали наполненные песком мешки и ускользали в неизвестном направлении.

Антонина кивнула своим мыслям и переключила внимание на экран смартфона в её руке. Сверив своё положение по карте, она пошла по указателям к светящейся точке в глубине рынка. Чем дальше она продвигалась, тем настойчивее раздавались голоса, окрикивающие её на всех языках мира. Когда девушка почувствовала на правом ухе горячее дыхание. Прозвучал тонкий голос с запахом карри. Девушка вздрогнула и перешла на бег.

Антонина перепрыгивала через тюки с вещами, корзинки и тележки, уворачивалась от крючковатых рук и огибала других посетителей. За поворотом начался один из главных рядов, практически торговый проспект, по которому покупатели двигались в три ряда с каждой стороны. Только здесь она убрала смартфон и пошла прямо. На карте в конце этого ряда находилась её цель.

У Антонины зачесался нос. Она потянула руку к лицу и обнаружила в ней корзинку. В корзинке лежали батон, гаечный ключ, две шапки серого цвета, механическая точилка для карандашей, книга «Атлас растений Мордовии», коврик, пакетик с сушёными грушами, батарейки, накладные ресницы и рулон клейкой ленты. Проведя ревизию, Антонина оглянулась. Она обратилась к ближайшему прохожему:

— Это ваше? — спросила она.

— Что? А? Это, а что это? — спросил он.

Прохожий внимательно рассмотрел корзинку с предметами.

— Не моё, но если бы не батарейки, то я, может… Хотя нет, не знаю. А вы там спросите, — сказал он, показывая за спину Антонины.

Девушка повернулась, но ничего, кроме суеты у торговых палаток, не заметила.

— Где? — спросила она у пустоты, когда повернулась.

Девушка запустила пятерню в волосы и пропустила их через пальцы. К третьему такому движению до неё дошло, что корзинка пропала вместе с незнакомцем.

Антонина тут же нащупала сумочку на поясе и проверила телефон. Всё было на месте. Пожав плечами, девушка продолжила путь к цели. Когда ряд нырнул под стеклянный купол высотой с девятиэтажку, Антонина уловила запах еды. Что-то сразу заставило её испытать лёгкое удовольствие, будто она только что укусила горячую самсу. А затем в животе заурчал кот, требовательно и протяжно. Девушка прижала к животу руку. Однако кот не успокоился и, взяв управление телом, повёл девушку на запах.

В этом закутке рынка, сделанном в форме круга, по центру стояли печи, на разогретых докрасна сковородах шипели куски мяса и овощей, из круглых каменных бочонков вытаскивали лепёшки всех видов кручения. В воздухе было так много специй, что они буквально сами смешивались в новые рецепты. Антонина обошла место по кругу. Остановилась перед столиком с пирожками, купила один с печенью. Чуть подумала и взяла второй с вишней. Дождалась, когда крупные руки продавца завернули пирожки в салфетки, убрали в пакетик, отслюнявили из пачки сдачу и, подкрутив ус, махнули на прощанье.

Девушка сверилась с часами. Игнорируя свободные столики она кусала пирожки на ходу. Кот притих и отпустил контроль. В нескольких шагах до искомого места, словно поджидая её, издалека донеслось пение. Торговцы с круглыми ковриками вышли из-за палаток. Они расстилали коврики на земле, разувались и вставали босиком в центр. Когда пение сменилось игрой струнного инструмента и ритмичными звуками барабанов, торговцы и некоторые из покупателей закружились на ковриках вокруг оси. Кто по часовой, а кто против.

Антонина наблюдала за действом минуту, две, потом оглянулась и, не увидев любопытных глаз, начала кружиться. Мир смазался. Кот тут же с протестом начал швырять из неё недавние пирожки.

Дворовой бисер

— Вот спроси меня, сколько раз я была в санаториях? — спросила она.

— Сколько раз вы были в санаториях? — спросил я.

Она подняла правую руку с вытянутым указательным пальцем вверх, тогда как левой опёрлась на палку для ходьбы.

— Двадцать четыре раза, — сказала она и начала описывать сложность получения путёвок, отличия санаториев от курортов, политическую жизнь брата, запрещённую книгу отца Задорнова и прочие факты её жизни, как у Германа Гессе, нанизанные на нить понятным лишь ей образом.

— А что вы делали в этих санаториях? — спросил я, стоило уловить паузу.

— Как что, ванны, — ответила она как опытный игрок в бисер и тут же перешла в наступление, рассказывая о радоновых ваннах Белокурихи и уже почивших людях, которые ей это всё советовали.

— Нет же, — возразил я. — Что вы делали, когда не принимали ванны?

В итоге мне удалось выяснить, что она гуляла по горам, ходила на танцы. Вот тут я её и поймал. Но для начала уточнил: «А вы были одинокая мама, когда туда ездили?» — и, получив утвердительный ответ, сделал контрольный выстрел: «Так значит, у вас там романы были. Тогда понятно, что вас двадцать четыре раза туда тянуло». Она рассмеялась. Сказала: «Да, были, не каждый раз, конечно, это было бы слишком много».

Она не дала мне развить тему. Переключилась на юбилей Коли Баскова, о котором вычитала в журнале.

— Пятьдесят лет, — сказала она мне с придыханием. — И будут два дня только его песни крутить.

— Да мне не то чтобы это интересно, — ответил я.

— Ну, ты же знаешь Колю Баскова?

— Да, слышал, — сказал я, позабыв, что когда-то снимал рекламу для клуба с его именем. — Сейчас много хороших певцов музыки.

— Это да, — согласилась она. — Но они фальшивят.

— Так все фальшивят, — возразил я.

— Это почему? — спросила она.

— Так жизнь сама такая, слегка иллюзорная, на сон похожая, — ответил я, и мы рассмеялись.

— А я некрещёная, — вдруг сказала она. — Много раз пыталась, но то церковь на ремонте, то денег не было, то ещё какая напасть. И я поняла, что не надо туда.

Я ещё поболтал с ней о жизни и пошёл выносить мусор — то, что я и намеревался сделать, когда восьмидесятитрёхлетняя соседка сверху поймала меня. Я только у двери в квартиру понял, что это была наша первая беседа за рамками приветствий, что она знает обо мне значительно больше, чем я о ней. К примеру, она знала, что я писатель, а я в разговоре узнал, как её зовут. И что я понятия не имею, что это за радоновые ванны, звучало как радиоактивные.

Капли дождя шлёпаются на голову, стучат по лицу. Льняная рубашка прилипла к телу. Скорость двадцать пять километров в час. Ямки, горки, ровные дорожки. Под мостом сухо — передышка. Пахнет мокрой землёй с червяками. Будто земля обнажилась. Стыдно и любопытно. За кустами перекрёсток. По нему бежит девушка в белой юбке. Сладкий перец, карамель. Перекрёсток надо пересекать пешком, но ведь дождь. Мясокомбинат, пыль в землю, встречная машина с дороги плюнула лужей. Парень с чёрными волосами под горшок не увернулся. Старые деревья, тёплая кора. Узкая остановка. Здесь медленно. Школьники. Бегут в переход, портфели и куртки на голову. Чернила и табачные нарушители. Женщина с круглыми глазами застыла, смотрит, думает, выдыхает где-то позади. Политые цветы, домашние гибискусы, открытые балконы, ямы, ямы, ямы. Снова остановка, людские комки под стеклом и металлом, жмутся. Собачьи площадки, рычащие шпицы, ребёнок ловит капли ртом. Подъём змейкой. Последний рывок. Листва, асфальт, цветущие деревяшки. Палатка у дороги. Арбуз в пакет. Спуск, лавирование, арбуз тянет в сторону. Пакет врезается в кисть. Завершить поездку.

Социологи

Ехали мы как-то в автобусе до Коломны. Съели все запасы. Посмотрели два фильма на маленьком телевизоре над сиденьем водителя. И уже отчаялись вырваться из первомайской пробки, превратившей нашу трёхчасовую поездку в десятичасовое турне, как вдруг Семён Валентинович предложил тему для разговора.

— А что вы, батенька Сергей Николаевич, думаете о странных людях? — спросил он меня.

— Думаю, что мы с вами к ним относимся, — подумав, ответил я.

— Обидно, но честно, — сказал Семён Валентинович.

Казалось бы, тема сама себя исчерпала, но мы ехали на скорости три километра в час и не смогли её обогнать. Мысли то и дело возвращались, пока не вырвались из спрятанного кучерявой рыжиной рта Семёна Валентиновича:

— А вдруг нет?

— Что? — спросил я, поправляя пиджак.

— Может, мы не такие уж и странные, как нам кажется? — сказал Семён Валентинович, глядя мне в глаза.

— Дискуссионно, — увильнул я, пока собирался с мыслями.

На этот раз мы замолчали надолго. Я прокручивал варианты значения слова «странный», подбирал примеры, составлял доводы и даже контраргументировал, как если бы это делал Семён Валентинович. И наконец, когда линия была простроена и обсосана со всех сторон, я повернулся к нему:

— Странные — те люди, кто странствуют по миру, и поскольку за это время на них налипают культурные коды, мемы и прочие улитки океана культуры, эти люди кажутся обычному люду непонятными, непостижимыми, порой отталкивающими. Но иногда чарующими. Мы с вами объездили несколько стран, десятки городов и, напомню, буквально месяц назад вы сделали в своей бороде скворечник. Кстати, я вам в этом помогал. Мне прекрасно известно, что благодаря победе в конкурсе мы смогли оплатить поездку на древний погост. Но, согласитесь, для обывателя птицы в бороде — это странно. Если так задуматься, то и эта наша социология кладбищ — не меньшая странность, причём даже в кругах профессуры. И всё же я согласен с вашей гипотезой в том, что нам совершенно невозможно сравнить свою странность со странностью кого-то ещё. И более того, человек странствует с момента своего первого воспоминания и до последней мысли. Я уже делился с вами этой теорией: возможно, сама жизнь — это кинопроектор, показывающий всё на свете, а мы — болванки или болваны, засунувшие в луч прожектора свои любопытные головы. Да, не ругайте меня за то, что я снова об этом. Всё-всё, возвращаюсь в русло дискуссии. Так вот, получается, что странные мы, странные люди, да и мир немного странненький, а уж кто из нас страннее — это по классике «зависит от…»

— А? — спросил Семён Валентинович, наконец повернувшись ко мне. — Вы что-то сказали, Сергей Николаевич?

— Эм, — протянул я и повернулся к окну, за которым шла корова. Она жевала длинную соломинку и смотрела в пустоту. Через пять минут корова нас обогнала.

Взросление

— Вы встречали людей, которые задают вопрос и тут же сами на него отвечают? Конечно, встречали, — сказал Макар.

— Двери! — раздались голоса из пара.

— Пардон, — сказал Макар и закрыл за собой дверь в парилку.

Макар запихал под банную шапку свои длинные волосы, которые пять лет назад отказались расти по центру головы. Похлопал себя по прессу, тщательно скрываемому под выпуклым животом. Одним движением скинул с бёдер белое полотенце и зашагал вглубь парилки.

— Эй! — раздался голос девушки.

— Баня общественная. Правильно? Правильно! — сказал Макар и продолжил идти с махами.

— Это мои сланцы, — тихо прозвучал голос девушки вслед Макару.

Макар дошёл до полок. Выискал среди густоты розовых тел брешь.

— Свободно? Свободно! — сказал он и плюхнулся на деревянную поверхность.

— Шлёп, шлёп, — зазвучали пересаживающиеся ягодицы.

Макар подышал горячим воздухом с ароматами можжевельника. Вспотел. Помял себя. Сделал долгий выдох и встал.

— Так-так, пару, что ли, добавить? Добавить, — сказал он и соскочил на пол.

Нашёл бочку с холодной водой. Зачерпнул из неё воду ведром, стоящим подле. И пошёл к металлической печи в углу.

— Не, не, не, стой, — заговорили люди.

— Стопэ, — взмахнул свободной рукой Макар. — Боитесь, что жарко будет? Не будет. Я на опыте.

— Молодой человек, вы не… — начал что-то объяснять ближайший к Макару старичок.

— Дед, всё ок, — отмахнулся Макар.

Он поднял ведро под общий шум и свист и вылил содержимое на печь. Однако вместо ожидаемого пара в Макара полетело электричество. Молодой человек затрясся и бревном свалился на пол.

— Вам повезло, — сказал доктор.

— И в чём же? — спросил его Макар, рассматривая свою голову. — Была маленькая лысина, сейчас вообще нет волос. И вы говорите навсегда?

— Увы, волосы больше не вырастут, все луковицы уничтожены, — сказал доктор. — Но это всё. После такого мощного воздействия электричеством чудо, что вы живы и мозг не пострадал.

— Доктор, как думаете, стоит ли на них в суд подать? — спросил Макар.

— Я врач, — отрезал доктор.

— И то верно, — кивнул Макар.