Самшам писатель

— Так что вы хотели?

— Что? — вскрикнула женщина и тут же прикрыла рот рукой. — Это вы? Что вы здесь делаете?

— Тот же вопрос и к вам, — ответил Борис.

— Я здесь... — она вдруг осеклась.

— От Евгения Геннадиевича? — подхватил Борис.

— Да, — сказала она.

— Так мы с вами коллеги, — сказал Борис, улыбаясь. — Приятно познакомиться, Борис.

— Ева, — ответила женщина.

— Ева, красивое имя, — сказал Борис. — Скажите, Ева, я помню, вы что-то спросили, но я в тот момент был погружён в мысли о звёздах. Не могли бы вы повторить вопрос?

— Я хотела, извините, просто с утра поесть не успела, а тут с шоу на шоу, а у вас из кармана бастурма торчала, я её с детства люблю. Аж слюнки потекли. Хотела спросить, будете ли доедать.

— Бастурма? — переспросил Борис.

Он нахмурился, похлопал себя по карманам и вспомнил, что рано утром его лысый с недавних пор кот притащил откуда-то мышь. Борис хотел выкинуть мышь, он даже помнил, что бросил что-то в мусорный бак. Или это был сон. С этим «глазом дельфина» надо быть аккуратнее.

— Извините, нет, это не… Подождите, мне надо выйти.

Борис спешно поднялся, вышел на улицу, завернул за угол, достал из кармана мышь и бросил в темноту подворотни. Принюхался к карману и понял, что от него действительно попахивает. Недолго думая, Борис зашёл в ближайший магазин, купил там чипсы с луком и сметаной, подумал и взял маленькие колбаски. Направился обратно в подворотню. Вскрыл упаковку с чипсами, взял горсть, раскрошил и намазал этим карман. Втёр так весь пакетик. Отряхнулся и пошёл обратно в клуб.

На входе стоял охранник, а бригадира не было. Охранник спросил у Бориса билет. Борис сказал, что по спискам. Охранник сказал, что никаких списков нет, что мероприятие закрытое, и отправил Бориса восвояси.

Борис поехал домой на метро. В полупустых вагонах от него пахло луком, сметаной и бастурмой. Но он не обращал на это внимания, одна его половина смотрела на отражение в окне, а другая спала и видела сон, как они с Евой сидят на лужайке, едят фрукты и бастурму, Ева красиво улыбается, только он почему-то в её очках, с тонкой оправой и слишком толстыми линзами.

Бастурма

Первый раз они встретились на съёмках шоу «Натальная карта». Борис сидел в третьем ряду, он хлопал, когда надо было хлопать, гудел, когда того требовали специальные таблички, и без зазрения совести спал, когда ничего интересного не происходило. Это было не первое его шоу. В день он попадал на три, в лучшие дни — пять съёмочных площадок. Везде платили по-разному. В среднем за месяц он получал как добротный курьер на мопеде. Только ездить, толкаться в пробках и спешить Борису не требовалось.

А всё благодаря его навыку, тщательно воспитанному ещё в начале нулевых на караулах под Новороссийском. Навык этот назывался «взгляд дельфина» — разработка морского спецназа. Заключался он в том, чтобы спать половиной мозга, а второй быть в лёгком бдении. Мастера «взгляда дельфина» могли в таком режиме водить автомобили, проплывать несколько дней под водой, а некоторые умельцы могли даже сносно вести обычную жизнь. Борис же постиг только азы, но и этого хватило на то, чтобы найти своё призвание в массовке телешоу.

На сцене в тот день было много технических дублей, ведущих и гостя постоянно вызывали на перегрим, бригадир массовки ушла на втором часу, поэтому зрители, почувствовав свободу, зашептались, рассказывая друг другу, какие они великие актёры, или спрашивали, где достать что-то горячее. Борис досматривал левым глазом сон, где он снова попал в школу и, сидя на задней парте, смотрел на солнечных зайчиков, что бегали по классу. В этот момент его правую сторону потревожило мягкое похлопывание.

— Извините, вы будете доедать?

Борис осмотрел бодрствующим глазом говорившего. Это была девушка или длинноволосый модник, каких в телестудиях каждый третий. А может, это Света Титюшина из параллельного? На последнем предположении Борис усилием воли вышел из сна, который, похоже, начал расползаться наяву.

— Что, простите? — спросил он у однозначно женщины в очках со слишком толстыми линзами для такой тонкой оправы.

— Ничего, — сказала она.

Женщина вернулась на своё место через сиденье от Бориса, откинулась на спинку и захлопала в ладоши. На сцене в этот момент перевешивали микрофон на ведущем. Борис посмотрел на неё. Поискал в лицах окружающих поддержку, но незнакомцы со стеклянными глазами не реагировали ни на что, кроме светящихся табличек с командами. Сейчас на них горело «Ожидание».

Борис хотел было уточнить у женщины, что она хотела, и начал перелезать через студента, который, судя по запаху, вернулся из бургерной, туалета и курилки сразу, но в этот момент на табличке загорелось «Охаем». Зал дружно охнул, и Борис, в этот момент нависший над студентом, почувствовал, что ему больше никуда не надо. Он вернулся на своё место и просидел там до конца передачи.

Вторая их встреча случилась на следующей съёмке. На шоу «Битва экстрасенсов». Борису сказали загадать число и посадили вместе с десятью такими же актёрами. Женщина же участвовала со стороны шамана, который угадывал числа. Ей выдали жилетку с кроличьими лапками и шапку из ондатры, но Борис всё равно узнал её.

После съёмок он долго стоял у женской гримёрки, но она так и не появилась. Зато пришёл охранник и, ни слова не говоря, встал у дверей, поглядывая то на Бориса, то на свои толстые пальцы, которые ловко вращали ключи. Борис ретировался без сожалений, поскольку в ночь у него была смена на стендапе.

Массовка на стендапах поддерживала юмориста и помогала зрителю смеяться. Выигрывали все.
Борис опоздал на пять минут, но знакомый бригадир позволил зайти в душный зал. Борис нашёл в темноте место и сел. На сцене стояла девушка с широкими бёдрами и голосом, будто скопированным у известных комиков, рассказывала про свои вполне себе нормальные отношения с отцом.

Борис осмотрелся и увидел, что слева от него сидит та самая женщина. Не выдержав такого напора совпадений, он наклонился к её уху и прошептал:

За две минуты до старта Безусовный, так и не сумев спровадить девочку, пошёл быстрым шагом, а потом и побежал. Девочка, словно бельевая тряпка, зажатая прищепкой, колебалась на ветру, но штанину не отпускала. Прозвучал выстрел, гонка началась, а Безусовный так и остался в зале сражаться с девочкой за штаны. Впрочем, сразу после старта девочка отпустила штанину и вприпрыжку убежала к другим девочкам в светло-жёлтых платьях.

Безусовный бросил шляпу под ноги и стал прыгать на ней, ругаясь не только по-саратовски, но и на других витиеватых наречиях.

Кто-то на втором этаже, увидев эту картинку, вырвал с головы изрядный клок волос.

Братья Абрельские сошли на середине пути. Позже их увидели на вечеринке в бассейне.

А вот Сёма превзошёл ожидания и пробил свой потолок, впрочем, до лидеров ему было ещё ой как далеко.

Несмотря на все хитрости, мадам Хурма пришла лишь второй.

Безусовный

На эту гонку собрались все видные люди. Долговязый Сёма «Сантехник» в комбинезоне из восьмидесятых первым бросался в глаза из-за своего роста, но в рейтингах он выше середины не доставал. Эпатажная мадам Хурма в своей неизменной оранжевой шляпе прибыла с целой сворой ассистентов в светло-жёлтых платьях. Девочки бегали по поручениям, но порой, словно сломанные роботы, застревали на месте, разглядывая сущую ерунду: от богомола, неведомым образом ползущего по гладкому металлическому столбу вверх, до киоска с батончиками, раскрашенными как конфеты, но на вкус терпимыми лишь адептами правильного питания.

Братья Абрельские в стильных коричневых куртках ещё с порога заметили фотографа и позировали перед ней наперебой. Это трио было известно своими трюками и слаженной работой, однако как тренер, так и публика ругали братьев за приоритеты. Можно сколько угодно красоваться с обложек журналов и выскакивать из лент соцсетей, но это не делает франтов реальными победителями.

Ценители гонок, гурманы адреналина, одетые зачастую в простые костюмы, сшитые в ателье на Престольной набережной, разбрелись по залу, вынюхивая фаворита. Эта забава, скорее дань традиции, начиналась за час до старта. Обнюхав претендентов, гурманы расходились по кабинетам, где давали свои советы желающим: на кого поставить, кто в форме, а кто даст слабину.

За пятнадцать минут до объявления о начале гонки портьера, скрывавшая до этого запасный вход, взмыла в воздух. В дверном проёме, запечатанном по всем правилам, стоял человек в мешковатой одежде, скрывающей пол и вес. Человек снял шляпу, позаимствованную со съёмок экранизации шедевра Дюма «Три мушкетёра», — об этом свидетельствовала бирка, свисающая с поля шляпы, — и громким саратовским наречием возвестил о своём прибытии.

В консультационных кабинетах, расположенных на втором этаже, тут же засуетились эксперты. В гонке примет участие очевидный фаворит — чемпион прошлого года, сам Безусовный. Журналисты склоняли его имя со всех сторон, но так и не смогли выявить истинную природу гонщика. Безусовный мог подарить девушке комплимент и тут же шлёпнуть мужчину по ягодицам. Было ли это заигрыванием с традицией или чем-то большим, никто не знал, поскольку Безусовный появлялся перед самой гонкой, побеждал и исчезал спустя жалких двадцать минут после финиша, достаточных, чтобы получить приз и оставить после себя непроницаемый шлейф загадочности.

После своего внезапного появления Безусовный растворился в толпе. Пройдя вдоль рядов с рекламными буклетами, на которых спонсоры описывали прелести жизни в долгах, гонщик столкнулся с девочкой в светло-жёлтом платье. В отличие от других детей и взрослых, она не уступила дорогу знаменитости, не попросила автограф и даже не сделала украдкой селфи. Девочка взяла Безусовного за штанину и быстрыми движениями пальцев стала перебирать складки.

— Что это ты делаешь? — спросил Безусовный.

— Так я и думала, тридцать две, а на другой штанине тридцать одна, — ответила девочка.

— Ты о чём? — спросил гонщик.

— Складки. — Девочка показала на штаны Безусовного.

— Может, лучше мороженку себе купишь? — спросил Безусовный, пытаясь выдернуть штанину из цепкой руки девочки.

— Здесь тридцать две, а там тридцать одна, — ответила девочка и взяла вторую штанину Безусовного.

— Так, девочка, ну-ка отпусти! — поднял голос Безусовный.

— Асимметрия, асимметрия, асимметрия! — девочка тоже подняла голос.

— Асимметрия? Тебя так зовут? — чуть тише спросил Безусовный.

— Нет, — ответила девочка.

— Да боже ж ты мой, девочка, тебе чего надо? — не выдержал Безусовный.

— Здесь тридцать две, — сказала девочка и посмотрела на Безусовного большими серыми глазами.

Шить

Вы когда-нибудь брали нитки, обычные, из шкатулки мамы, с пуговицами и напёрстком, чтобы потом, после третьей попытки попасть в цель, стянуть ткани одним грубым, похожим на горный хребет швом?

Долой практичность и пользу, важен только процесс. Вместе с завершением шитья пропадал интерес. И зоркий глаз вновь искал, что бы такое сшить или разрушить.

Один дед со двора щурился с морщинками, по-доброму, да и выпивкой не пах, разве что чуть-чуть чесноком, говорил вечно, что разрушать плохо, потому что всё дал Бог, поэтому надо любить и строить. Но когда его спрашивали: «А как построить, если до этого не срубить?», он лишь улыбался.

Но вообще сшить можно многое. Франкенштейн вот сшил из останков своё чудовище, и пусть, что на страницах книги. В жизни же тоже: оторвёт, тьфу-тьфу, важный кусок тела, так пришьют хирурги. А как-то наблюдал за потомственной швеёй, которая соединяла маленькие кусочки видео в одну, как говорилось на жаргоне, «колбасу». Пальцы её со скоростью профессиональных секретарей летали над клавишами и щёлкали мышкой. Раз, два — и уже сложилась история, посмотришь и веришь, несмотря на то, что знаешь, что снималось разными людьми, в разное время и по разным поводам. Сшила же.

Много ещё чего можно шить. Особенно интересно это делать с тканью времён и пространства.

Жил как-то на берегу моря еврей с греческим именем Андрей. Ловил рыбу, искал истину. Встретил человека и пошёл за ним. Привёл к человеку других людей. Потом сам пошёл. Прошёл много, заглянул в Причерноморье. Говорят, даже в Сочи побывал, хотя давно было, до Сочи. Дошёл до Керчи и дальше. Умер.

Спустя многие сотни лет можно жить с его именем так, будто и нет никакой связи. Пока судьба, а может, чьи-то умелые швейные руки не приведут вас в один храм. Храмов бывает много, некоторые притворяются христианскими, а в основании солнце, бывают храмы, пропитанные ладаном, бывают с ковриками и молитвами или библиотеками и качанием с пятки на носок и обратно, даже есть храмы, где сидят будто лотосы.

Это был храм памяти.

Я сразу сел на скамейку в углу. Она стояла у окна, в которое лился солнечный свет. Было жарко. Никакого духовного колебания, никаких спецэффектов, просто сидение на скамейке под солнышком. И лишь спустя какое-то время в сознание постучались.

Мягкий стук из прошлого. Дверь кто-то открыл, и в памяти загорелся экран, по которому показывали историю этих мест, а иногда и других.

Группа монахов принесла тексты, их надо было распространить дальше на север. Старик, широкий в плечах, чесал бороду, думал. Будь киновоспоминание со звуком, то можно было бы услышать хруст его кудрявой бороды.

Молодожёны ели яблоки и, опустив головы, стояли под белыми покровами. Старуха покрикивала на внуков, чтобы те не испачкали ткани. Одному даже досталось.

Дорога, с пылью, колдобинами. По бороздам ползла повозка. На неё смотрел мужчина, который затачивал в руках деревяшку. Из повозки спиной вперёд вылез мужчина. Смуглая, оливковая кожа, пепельно-чёрные волосы, массивные дуги бровей сошлись на переносице. Он потянулся, прилёг рядом и до заката наблюдал как мужчина строгает дудочку.

Одно воспоминание догнало уже после, через пару дней. Ноги в пыли. Шаг за шагом. Смотришь на ноги — и время растягивается, смотришь вперёд — и ускоряется. Да что вспоминать, когда на велике едешь, всё то же самое. Прошиваешь время взглядом, стягивая пространство вместе. Но кажется, будто шагаешь или, вот, педали крутишь.

Автофикшн кота Паруса с точки зрения рыбки номер тридцать восемь

Мир за границей непостижим. Смотреть туда не то чтобы запрещено. Но были случаи, когда молодняк игнорировал предупреждение и пытался проникнуть за барьер, если не телом, то взглядом. Долго эти глупцы не жили.

Было лишь одно исключение. Кот Парус. Рыжий, с белыми атлантическими полосками. Он так часто сидел возле аквариума, что научился говорить по-рыбьи. А как только научился, то стал травить байки из своей жизни. Не смотреть на него было попросту невозможно.

Болтал Парус без намёка на воспитание. Откровенно описывал свои любовные похождения, драки с другими котами или вообще вдавался в абстрактные рассуждения о пользе шерстяных комков. Никто из рыб не выказывал коту понимания, впрочем, их согласия никто и не спрашивал. Кот Парус наглым кошачьим образом всегда нагонял рыб, как бы далеко они ни уплывали.

В четверг, третьего апреля, после снисхождения еды рыбы наслаждались променадом вокруг замка. Ничто не предвещало беды, но тут вода раскрасилась рыжиной. Кот, растопырив лапы, навис над рыбами. Благоразумные обитатели аквариума бросились кто куда. А Парус хихикал над ними, особенно громко, когда некоторые рыбы сталкивались друг с другом.

— Сегодня я ел что-то вкусное, но это было так давно, что я забыл вкус. В ярости от того, что со мной такое произошло, я разорвал в клочья нескольких ватных врагов и одного земляного. И знаете что, дорогие мои? — спросил кот свысока. — Мне в голову пришла гениальная мысль. Чтобы больше ничего не забывать, я буду вести дневник. Вы спросите: как кто-то вроде меня, без роду, с лапами для убийства, способен на что-то созидательное? Так вот, вы грубо ошибаетесь. Ещё как могу. И вы мне в этом поможете. Вы будете моими первыми слушателями. Я расскажу вам всё, каждую деталь. А вы запомните и сохраните мои… Так-с… Что-то не то. Я будто помню уже этот разговор. Да, точно, я же на прошлой неделе заключил с вами договор. Но в чём дело? Почему вы не исполнили свою часть?

К коту подплыла рыбка номер тридцать два. Она выставила на воздух свои губы, но так и не издала ни звука.

— Что? Ничего не слышу, говори громче! — сказал кот.

Рыбка повторила своё действие с тем же результатом.

— Хмяу, — сказал кот и быстрым движением лапы подцепил рыбку номер тридцать два. Посмотрел, как она извивается, пронзённая когтем, и отправил её в рот.

— Ну и ладно, — сказал кот. — Так тоже сойдёт.

Парус собрался спрыгнуть с аквариума, но поскользнулся на прилипшей к лапе чешуйке рыбки номер тридцать два. Рыжая туша кота погрузилась в воду. Парус тут же побежал, но запутался в замке и лианах вокруг него. С трудом кот вытащил из воды голову и протяжно замяукал.

Хозяева вернулись к вечеру. За это время рыбы повыдирали с него всю рыжую шерсть, оставив на Парусе только белые пятна.

Ценность

Дождь стучал по крыше балкона, которую мы в прошлом году переделали с Виктором. Он делал, а я пил чай и слушал его железнодорожные байки. Энергичный Виктор много чем в нашем саду помог. И всегда говорит главное: «Это я так, чтобы не скучать, не за деньги».

В отличие от молодого пенсионера, дети сегодня просили деньги. Стоило мне выйти на улицу, как они бросились ко мне: «Купи, купи». Их было шесть, а может, восемь, без навыков воспитателя точное количество не определить. Под козырьком дома они организовали свой маленький творческий магазин.

Я сходил в продуктовый, купил бананов с намерением потратить всю жёлтую валюту на детские поделки. Как выяснилось, они принимали только наличку.

— Вот я покупатель. У меня бананы, зачем вам рубли? — спросил я.

— Нет, не надо, — сказали старшие девочки.

— Наличка, наличка, — повторял мальчик на велике, он кружился вокруг меня, выполняя роль курьера.

— Ну, как хотите, — сказал я и повернулся, чтобы уйти.

— Вы не купите? — крикнул кто-то из детей, когда я почти ушёл.

— Так вы же не продаёте, — сказал я с улыбкой.

— Я продам, — сказала девочка в красном платье.

Она подбежала ко мне и вручила тыкву. Рисунок тыквы. Наверное, тыквы. По их мнению, тыквы. Но кто я, чтобы спорить с магазином.

— Беру, — сказал я и вручил ей банан.

Девочка, прижимая банан к груди, вернулась к другим детям. Старшие молча оценили банан. Я сходил в другой магазин за покупками. По дороге размышлял, куда мне деть бананы. Когда вернулся домой, дети всё ещё сидели под козырьком почти у входной двери. Слово за слово, другая девочка решила продать мне арбуз. Я не мог устоять. Правда, выяснилось, что магазин они открыли, курьера снарядили, цены назначили, а товары не изготовили. Пришлось подождать, когда нарисуют.

В конце концов я, как и хотел, раздал бананы, получив взамен сомнительного вида продукты. С точки зрения классического искусства. А вот с точки зрения современного я поучаствовал в концептуальной инсталляции детского капитализма, симулирующего рыночные отношения, с заметными дырами в понимании того, что это вообще такое. А может, это был перформанс. Пока не разобрался.

Я поднимался по ступеням, размышляя о разнице. Благодаря подруге, которая погрузилась в мир истории искусства, я тоже немного заглянул туда. Начал озвучивать книгу по современному искусству.

На верхней площадке посмотрел на рисунки в своих руках и сказал пустому коридору «Будущее не определено, но что ясно сейчас — это то, что кто-то чинит крыши, кто-то продаёт рисунки, кто-то обменивается бананами, а кто-то назначает это искусством, наверное, чтобы не скучать, пока осень стучит дождём.»

А через два шага прозвучал шлепок одной ладони по лбу:
«Вот блин, совсем забыл, зачем ходил, у меня же заказ пришёл в пункт выдачи.»

Но Антонина продолжала переставлять ноги, совершая обороты один за другим. Звуки, цвета и её собственное тело со всеми мыслями и чувствами смешались в одно нечто. Антонина почувствовала, как из неё вверх и вниз растут тоннели, по которым течёт время. Она не видела, но чувствовала, а потом распалась на множество воспоминаний о себе и мире. О том, как она родилась, как пошла в соседний двор и съела яблоко, как красила потолок в детской, как бегала от полицейских, как рыдала над порванным платьем... как... Воспоминания падали в потоки и растворялись там.

Торговцы остановили вращение, подобрали коврики и вернулись за прилавки. На месте, где только что стояла Антонина, лежали сумочка и телефон. Мужчина с корзинкой в руке подобрал вещи и положил их к другим предметам.

— Вот поэтому они на ковриках, — сказал он.