Социологи

Ехали мы как-то в автобусе до Коломны. Съели все запасы. Посмотрели два фильма на маленьком телевизоре над сиденьем водителя. И уже отчаялись вырваться из первомайской пробки, превратившей нашу трёхчасовую поездку в десятичасовое турне, как вдруг Семён Валентинович предложил тему для разговора.

— А что вы, батенька Сергей Николаевич, думаете о странных людях? — спросил он меня.

— Думаю, что мы с вами к ним относимся, — подумав, ответил я.

— Обидно, но честно, — сказал Семён Валентинович.

Казалось бы, тема сама себя исчерпала, но мы ехали на скорости три километра в час и не смогли её обогнать. Мысли то и дело возвращались, пока не вырвались из спрятанного кучерявой рыжиной рта Семёна Валентиновича:

— А вдруг нет?

— Что? — спросил я, поправляя пиджак.

— Может, мы не такие уж и странные, как нам кажется? — сказал Семён Валентинович, глядя мне в глаза.

— Дискуссионно, — увильнул я, пока собирался с мыслями.

На этот раз мы замолчали надолго. Я прокручивал варианты значения слова «странный», подбирал примеры, составлял доводы и даже контраргументировал, как если бы это делал Семён Валентинович. И наконец, когда линия была простроена и обсосана со всех сторон, я повернулся к нему:

— Странные — те люди, кто странствуют по миру, и поскольку за это время на них налипают культурные коды, мемы и прочие улитки океана культуры, эти люди кажутся обычному люду непонятными, непостижимыми, порой отталкивающими. Но иногда чарующими. Мы с вами объездили несколько стран, десятки городов и, напомню, буквально месяц назад вы сделали в своей бороде скворечник. Кстати, я вам в этом помогал. Мне прекрасно известно, что благодаря победе в конкурсе мы смогли оплатить поездку на древний погост. Но, согласитесь, для обывателя птицы в бороде — это странно. Если так задуматься, то и эта наша социология кладбищ — не меньшая странность, причём даже в кругах профессуры. И всё же я согласен с вашей гипотезой в том, что нам совершенно невозможно сравнить свою странность со странностью кого-то ещё. И более того, человек странствует с момента своего первого воспоминания и до последней мысли. Я уже делился с вами этой теорией: возможно, сама жизнь — это кинопроектор, показывающий всё на свете, а мы — болванки или болваны, засунувшие в луч прожектора свои любопытные головы. Да, не ругайте меня за то, что я снова об этом. Всё-всё, возвращаюсь в русло дискуссии. Так вот, получается, что странные мы, странные люди, да и мир немного странненький, а уж кто из нас страннее — это по классике «зависит от…»

— А? — спросил Семён Валентинович, наконец повернувшись ко мне. — Вы что-то сказали, Сергей Николаевич?

— Эм, — протянул я и повернулся к окну, за которым шла корова. Она жевала длинную соломинку и смотрела в пустоту. Через пять минут корова нас обогнала.