Capsule School | Лали Мерзлякова

ЗНАЕТ НА ТРИ. А ЭТО КАК?
Удивительное школьное выражение.
— Как у него математика?
— Ну… на три.
И всем вроде всё понятно.
А мне теперь — ничего.
Что означает «знать математику на три»?
Ребёнок знает необходимый минимум?
Прекрасно. Тогда что входит в этот минимум?
И если это действительно тот объём знаний, без которого нельзя двигаться дальше, почему мы вообще допускаем, что ребёнок может его не освоить и всё равно перейти к следующей теме?
А если тройка означает, что обязательный минимум освоен, а не освоено только то, что находится выше него, — тогда никаких проблем быть не должно.
Следующая ступенька должна спокойно вставать на предыдущую.
Но ведь бывает совсем иначе.
Тройка.
Тройка.
Тройка.
А потом вдруг — двойки.
И взрослые удивляются:
— Совсем съехал.
А он, возможно, никуда внезапно не съехал.
В первой тройке не хватало одного маленького элемента.
Во второй новое знание уже строилось на этом элементе.
В третьей ребёнок кое-как научился воспроизводить действия, не понимая их до конца.
И всё это время школьный журнал совершенно спокойно сообщал:
3. Удовлетворительно.
Пока однажды конструкция не выдержала.
И вот тогда мы начинаем искать, что случилось сейчас.
А случилось, возможно, два года назад.
И здесь возникает вопрос, который мне кажется гораздо важнее самой оценки:
Знает ли школа, что конкретно знает и чего конкретно не знает этот ребёнок?
Не «на три».
Не «слабенький».
Не «математика плохо идёт».
А конкретно.
Вот это умеет.
Вот это понимает.
Вот здесь выполняет механически.
А вот этого элемента в его знаниях нет.
Потому что двойка может показать место, где ребёнок наконец упал.
Но совсем не обязательно место, где он впервые споткнулся.
И если мы не знаем, где находится пропущенная ступенька, сколько бы мы ни заставляли его карабкаться вверх, лестница от этого целой не станет.

А ГДЕ ПЕРИЛА?
В прошлом посте я предложила посмотреть на школьную двойку немного иначе.
Не как на сообщение ребёнку:
«Ты не справился».
А как на сообщение системе:
«Здесь обучение не сработало».
Хорошо.
Сигнал получили.
А что современная школа предлагает учителю сделать дальше?
Представьте лестницу.
По ней одновременно поднимается класс.
Один ребёнок не смог шагнуть на очередную ступеньку.
Не потому, что ленивый и не потому, что глупый.
И не обязательно потому, что учитель плохо объяснил.
есть лишь факт - ребенок не понял.
Объяснение, рассчитанное на целый класс, двадцати девяти подошло.
Ему — нет.
И что теперь?
Может учитель остановить весь класс?
Сказать:
— Подождите. Петя пока не понял дроби. Мы никуда не идём, пока не поймёт.
Нет.
Есть программа. Есть федеральные стандарты. Есть календарно-тематическое планирование.
Есть следующий урок.
ВИ все шагают дальше.
А ребёнок остаётся на ступеньке.
Может учитель заниматься с ним индивидуально?
Конечно.
Теоретически.
Можно остаться после уроков. Найти другое объяснение. Подобрать задания. Позаниматься завтра. Послезавтра. Столько, сколько потребуется конкретному ребёнку.
Только возникает два простых вопроса.
Когда?
И кто оплатит эту работу?
Можно сколько угодно говорить о призвании учителя и вспоминать, как было раньше.
Но давайте забудем это прекрасное «раньше» хотя бы на минуту.
Мы живём в XXI веке. В мире трудовых и коммерческих отношений.
Работа должна быть оплачена. Особенно если для двадцати девяти ребятишек она выполнена качественно.
И тогда у нашей школьной лестницы обнаруживаются довольно странные перила: Родители!
— Позанимайтесь дома.
И тогда появляется репетитор:
Сначала «немного подтянуть».
Потом — до конца четверти.
Потом — «без него уже совсем съедет».
И иногда репетитор превращается в годовую, а то и многолетнюю платную кабалу семьи просто для того, чтобы ребёнок продолжал двигаться вместе с классом.
Но ведь учитель должен был не допустить этого?
Конечно.
Он должен был вовремя увидеть.
Объяснить иначе.
Найти индивидуальный подход.
Учесть особенности каждого.
Давайте теперь представим обычный урок.
Сорок минут.
За это время учитель должен проверить предыдущий материал, организовать работу класса, объяснить новый, увидеть, кто понял, а кто нет, каждому непонявшему объяснить другим способом, дать задания, закрепить материал, проверить результат...
И желательно ещё уделить внимание каждому ребёнку.
В классе их двадцать пять.
Или тридцать.
Видимо, в оставшиеся минуты надо ещё успеть поставить с ними «Лебединое озеро».
Потому что всё остальное звучит примерно настолько же реалистично.
И вот здесь мне совершенно не хочется обсуждать плохих учителей, ленивых детей и безответственных родителей.
Конструкция требует от одного человека физически невозможного.
Ребёнку говорят:
— Учись лучше.
Родителю:
— Занимайтесь дома.
Учителю:
— Найдите индивидуальный подход.
А у меня возникает вопрос к самой системе:
А ты какие инструменты дала каждому из них?
Какие механизмы позволяют учителю не дать ребёнку свалиться с этой лестницы?
Где те самые перила?
Потому что если единственными надёжными перилами массовой школы становятся свободные вечера родителей и оплаченный ими репетитор, возможно, проблема всё-таки не в ребёнке.
И даже не в учителе.
Возможно, пора посмотреть на конструкцию самой лестницы.

Я ненавижу оценки.

Знаете почему?
Давайте подумаем, что такое школьная двойка.
Мы привыкли считать, что это оценка знаний ребёнка.
«Не выучил». «Не понял». «Не справился».

Но попробуем посмотреть на неё с другой стороны.
Школа получила ребёнка.
Объяснила ему определённый материал.
Дала задания. Проверила. И ребёнок получил двойку.
То есть проверка фактически показала:
материал не усвоен.

Тогда почему двойка становится проблемой ребёнка?
А очень часто — ещё и проблемой его родителей?
Запись в дневнике: «Повторить», «Выучить», «Исправить».
«Позанимайтесь дома».

Получается довольно странная конструкция.
Пока ребёнок получает четыре или пять, система формально справляется со своей работой.
Как только появляется двойка, система сама фиксирует:
не справились.
И тут же выдаёт эту проблему семье на доработку.

Но меня мучает даже не это.
Меня мучает вопрос: а что происходит дальше с самим обучением?

Ребёнок не понял одну тему.
Класс пошёл дальше.
Следующая тема часто опирается на предыдущую.
Он уже должен сделать шаг с той ступеньки, на которую так и не поднялся.
Не получилось.
Теперь между ним и остальными уже две ступеньки.
Потом три.
Остальные идут вверх, а он пытается каждый раз перепрыгнуть всё больший разрыв.

И мы продолжаем ставить оценки.
Три. Два. Два.
Хотя в какой-то момент оценка перестаёт сообщать что-либо новое.

Мы и так знаем:
ребёнок сорвался с образовательной траектории.

Так что же тогда показывает двойка?
Ребёнку?
Что он плох в математике?

Одноклассникам?
Кто здесь «слабый»?

Родителям?
Что вечером у них появилась ещё одна работа?

Учителю?
Что материал не усвоен?
Но если последнее — тогда двойка должна быть не финалом процесса.
Она должна быть сигналом системе: Здесь обучение не сработало.
Нужно остановиться. Понять почему. Объяснить иначе. Дать другое количество повторений. Проверить снова.
И только потом двигаться дальше.

И вот здесь я понимаю, почему мне так не нравится сама логика школьной отметки.
Не потому, что детям нельзя говорить, где они ошиблись.
Наоборот — обратная связь необходима.
Но оценка ошибки и клеймо на ребёнке — не одно и то же.

В Capsule School меня гораздо больше интересует не вопрос:
«Какую оценку получил ребёнок?»
А другой:
«Материал усвоен или нет? Если нет — что система собирается делать дальше?»
Потому что если школа заранее допускает, что часть детей может не усвоить материал, но не имеет встроенного механизма вернуть их на нужную ступеньку, —
проблема не в двойке.
Проблема в конструкции лестницы

«А мы как-то учились».

Наверное, это один из самых очевидных вопросов ко всему, что я пишу о современной школе.

Мы учились в советской школе. По одному учебнику. В одном классе. Учитель физически не мог строить двадцать пять индивидуальных образовательных траекторий.

И ведь школа справлялась?

Да. Справлялась.

Только давайте вспомним всю систему, а не ту её часть, которая осталась в нашей памяти.

Дети с серьёзными трудностями были? Конечно. Для них существовали специальные школы и классы, система коррекционной помощи. И возможностей воздействовать не только на ребёнка, но и на семью у государства было несравнимо больше.

Одарённые дети были? Конечно. Были специализированные физико-математические, языковые, музыкальные школы, интернаты, кружки, олимпиады — отдельные траектории существовали и тогда.

А теперь посмотрим на массовую школу.

Большинство детей приходило в первый класс с гораздо более похожим стартом. Практически одинаковым.

От первоклассника не ожидали, что до школы он уже фактически освоит значительную часть программы начальных классов. Формально этого не требует и современная школа.

Формально.

Но главное даже не это.

Мы росли внутри гораздо более общего информационного пространства.

Примерно одни мультфильмы. Одни детские передачи. Похожие книги. Похожие источники информации. Похожий ритм жизни. Взрослый — учитель, родитель — обладал совершенно другим информационным авторитетом.

Мы не были одинаковыми. Конечно нет.

Но среда делала нас значительно более похожими как учеников.

Сегодня в один первый класс могут войти дети одного возраста, которые фактически живут в разных информационных мирах.

У них разный словарный запас. Разная скорость восприятия. Разная способность удерживать внимание. Разный опыт общения со взрослыми. Разный объём информации, который они ежедневно получают. Один привык искать ответ мгновенно. Другой почти не умеет работать с информацией. Третий знает невероятное количество фактов по интересующей его теме — и совершенно беспомощен там, где ему неинтересно.

А школа по-прежнему говорит:

«Открыли страницу 37. Все вместе».

Иногда мне предлагают простой выход: вернуть советскую школу.

Но вернуть советскую школу можно только вместе с советской средой.

Возьмите старую азбуку и современную. Конечно, они отличаются. Но вы не обнаружите между ними пропасти, способной объяснить всё происходящее со школой.

Пропасть появилась в другом месте.

Изменился человек, который эту азбуку открывает.

И поэтому вопрос сегодня не в том, как заставить нового ребёнка снова поместиться в старую конструкцию.

Вопрос в том, какой должна стать конструкция, рассчитанная на него. #CapsuleSchool #Cовременноеобразование #Школабудущего

А зачем школе искусственный интеллект?

С нейросетями я работаю давно. Практически каждый день и далеко не на уровне «нарисуй мне красивую картинку».

Но для официального подтверждения моего умения работать с ИИ мне нужны курсы. Проще говоря — бумажка.

Курсы я нашла. Открыла программу.

И задумалась.

Учителей учат создавать с помощью ИИ изображения, презентации, видео, задания, визуализировать учебный материал, экономить время при подготовке к урокам.

Всё это полезно. И учителя действительно должны уметь работать с новыми инструментами.

Но меня не отпускал один вопрос:

**А зачем школе искусственный интеллект?**

Чтобы старый урок стал красивее?
Чтобы привычное задание создавалось быстрее?
Чтобы за тридцать секунд получить картинку, которую раньше десять минут искали в интернете?

Мне это напоминает строительство современной надстройки над зданием, из которого уже выпадают кирпичи.

Только в школе эти «кирпичи» — дети.

Вслед за моими детьми, мигрировавшими в деревенскую школу год назад, из поселка к нам собралось перебраться еще 11 ребят. Поверьте, они "прорываются" к нам с боем.

Я сейчас совершенно не хочу разбираться, что произошло в другой школе и кто был виноват. Учитель? Ребёнок? Родители? Скорее всего, в каждой истории своя правда и все где-то ошибались.

Меня волнует другое.

Почему результатом конфликта ребёнка и системы вообще может стать поломанная детская судьба?

Дети разные.

Один ребёнок способен увидеть такую связь между событиями, которую взрослый не заметит, — и не выучить таблицу умножения.

Другой блестяще решает задачу — и совершенно теряется, когда нужно пересказать параграф.

Третий знает устройство двигателя лучше половины взрослых — и получает двойку за контрольную.

Мы привыкли измерять их одной линейкой, а потом удивляться, что кто-то этой линейке не соответствует.

И вот здесь ИИ становится для меня действительно интересен.

Не потому, что умеет нарисовать красивую картинку.

А потому, что впервые у массовой школы появляется техническая возможность увидеть разность детей не как помеху, которую нужно устранить, а как исходное условие, с которым можно работать.

Разный темп. Разные пробелы. Разные способы объяснения. Разные сильные стороны. Разная траектория движения к результату.

Учителю в классе из двадцати пяти человек физически трудно удерживать двадцать пять таких траекторий.

А системе «учитель + ИИ» — уже нет.

Поэтому, конечно, давайте учить педагогов работать с нейросетями.

Но сначала стоит ответить на вопрос:

**мы хотим научить старую школу пользоваться новым инструментом — или использовать новый инструмент, чтобы наконец построить школу, в которой ребёнку не нужно доказывать право быть не таким, как остальные?**

Мне гораздо интереснее второе.
#CapsuleSchool #Образованиебудущего #школабудущего

«А вы уверены?»

Однажды на уроке истории я что-то очень уверенно рассказывала детям про Средневековье. Кажется, речь шла о генуэзцах на Чёрном море.

И вдруг прямо посреди собственного объяснения поняла: что-то не сходится.

То ли я смешала две эпохи. То ли приписала одним людям то, что сделали совсем другие. Сейчас уже не вспомню. Помню другое.

Я остановилась и посмотрела на класс.

Дети спокойно сидели и слушали.

Никто не нахмурился. Никто не спросил: «А вы уверены?» Никто не полез проверять. Я могла продолжить — и, скорее всего, всё сказанное благополучно перекочевало бы в тетради, а потом и в ответы у доски.

Потому что учитель сказал.

И вот это, пожалуй, опаснее, чем ребёнок, который спорит с учителем.

Мы очень долго строили педагогический авторитет на знании правильного ответа. Учитель знает. Учебник знает. Ребёнок должен услышать, запомнить и воспроизвести.

Но сегодня у ребёнка перед глазами десятки источников информации. А теперь ещё и ИИ, способный совершенно убедительно сообщить ерунду.

Запретить сомневаться в одном источнике и научить сомневаться в другом не получится.

Поэтому педагогический авторитет, мне кажется, должен меняться.

Не: «Я учитель — верь мне».

А: «Не уверен? Прекрасно. Давай проверим».

Причём проверять нужно всех.

Учебник. Интернет. ИИ. Учителя.

Не для того, чтобы поймать кого-нибудь на ошибке. А чтобы ребёнок привык задавать себе главный вопрос: «Откуда я знаю, что это правда?»

Учитель от этого не становится менее значимой фигурой.

Наоборот.

Потому что его работа теперь — не изображать человека, который никогда не ошибается.

А научить ребёнка разбираться в мире, где ошибаться могут все.

И, возможно, новый педагогический авторитет начинается с очень простой фразы: «Давай проверим».

#CapsuleSchool

CAPSULE SCHOOL | 3/3

Я полвечера слушала песню человека, который её никогда не пел

Вчера я совершенно случайно нашла «Седую ночь» в исполнении Канье Уэста.

И зависла.

Прослушала раз. Потом второй. Потом ещё.

Я никогда особенно им не интересовалась, но тут подумала: надо же. Какой голос. Сильный, глубокий. Теперь хотя бы понятно, почему его слушают миллионы.

А потом полезла выяснять, что это вообще за выступление.

И оказалось:

Канье Уэст никогда не пел «Седую ночь».

Голос был создан с помощью искусственного интеллекта.

Я журналист.
Я учитель истории.
Я каждый день работаю с информацией.

И я поверила.

Но самое неприятное даже не это.

Мне не пришло в голову проверять.

Почему должно было?

Я видела известного человека на сцене. Слышала его голос. Видела огромный зал.

Всё выглядело настоящим.

А теперь вместо меня посадим перед экраном тринадцатилетнего ребёнка.

Он видит ролик, где известный человек говорит то, чего никогда не говорил.

Фотографию события, которого не было.

Задаёт вопрос искусственному интеллекту и получает красивый, логичный ответ — с датами, фамилиями, причинами и последствиями.

Всё выглядит убедительно.

В какой момент ребёнок должен догадаться, что пора проверять?

Мы часто говорим детям:

«Не верь всему, что написано в интернете».

Хорошо.

А чему верить?

Учебнику?
Учителю?
Энциклопедии?
Видео?
Фотографии?
Собственным глазам?

Ещё недавно «я сам видел» было довольно серьёзным аргументом.

Теперь — уже нет.

И вот здесь, мне кажется, перед школой возникает новая задача.

Мы очень долго учили детей знать правильный ответ.

Выучи.
Запомни.
Ответь.
Получи оценку.

Но ребёнок, который сегодня сидит за школьной партой, будет жить в мире, где гораздо сложнее окажется другое:

понять, правильный ли вообще ответ сейчас перед ним.

И тогда меняется роль учителя.

Не:

«Это правда, потому что я учитель».

А:

«Почему мы решили, что это правда? Давай проверим».

Не просто дать ребёнку знания.

Научить сомневаться, искать подтверждение, сопоставлять и понимать, почему одному источнику можно доверять, а другому — нет.

И вот теперь вопрос об искусственном интеллекте в школе для меня звучит совсем не как:

«Нужно ли разрешить детям пользоваться ИИ?»

Они будут им пользоваться.

Вопрос другой:

сумеем ли мы научить ребёнка думать рядом с искусственным интеллектом, не отдавая ему право думать за себя?

Мне кажется, школа будущего обязана уметь это делать.

Именно с таких вопросов для меня и начинается Capsule School.

#CapsuleSchool #ИИвОбразовании #образование #школа #медиаграмотность #искусственныйинтеллект

ну а кому интересно, что это за песня: rutube.ru/video/9b1b...

ременные педагогические технологии конкурировать с TikTok не запретительно, а содержательно?

Не сделать урок похожим на TikTok.

Не превратить учителя в аниматора.

А предложить ребёнку такой способ познания мира, при котором думать, искать, спорить, открывать связи и получать результат окажется достаточно интересно, чтобы внимание вообще захотело остаться здесь.

Мне кажется, пока ответ — нет.

По крайней мере, системного ответа у нас нет.

И поэтому мы снова возвращаемся к учителю.

Сегодня на педагогической конференции прозвучала совершенно правильная мысль: главенствующая роль в образовании всё равно остаётся за учителем.

Я согласна.

Только хочется задать следующий вопрос:

Главенствующая роль — какая?

Учитель как главный носитель информации?

Но информации вокруг ребёнка уже больше, чем способен знать любой учитель.

Учитель как человек, который эту информацию пересказывает?

Тогда мы конкурируем с видео, поиском и искусственным интеллектом — причём конкурируем на их территории.

Учитель как контролёр, который проверяет, насколько точно ребёнок воспроизвёл полученное?

Тоже довольно странная роль для XXI века.

Может быть, дело вообще в другом?

Может быть, учитель нужен прежде всего там, где недостаточно информации.

Увидеть ребёнка.

Понять, почему он остановился.

Поставить перед ним задачу, которая сейчас ему по силам — но ещё требует усилия.

Помочь выбрать направление.

Заставить усомниться.

Научить отличать знание от убедительно написанной ерунды.

Связать разрозненные факты в картину мира.

Поддержать там, где машина не понимает человека.

И постепенно научить ребёнка обходиться без учителя.

Если так, то роль педагога не уменьшается с появлением искусственного интеллекта.

Она становится значительно сложнее.

Только есть одна проблема.

Мы хотим, чтобы учитель делал всё это одновременно для двадцати пяти разных детей — и при этом продолжал работать внутри системы, которая в основном рассчитана на усреднённого ученика.

Вот здесь, мне кажется, и находится настоящее противоречие современной школы.

Не в том, что у нас плохие учителя.

Не в том, что дети «стали не те».

И даже не в телефонах.

Мы пытаемся индивидуально развивать людей средствами системы, изначально созданной для массового обучения.

Она умеет учить класс.

А перед нами сидят двадцать пять человек.

И это не одно и то же.

Именно в этой точке для меня вопрос об искусственном интеллекте перестал быть вопросом о том, что ещё можно автоматизировать в работе учителя.

Появился другой:

а можно ли впервые дать одному учителю реальную возможность действительно работать не с классом, а с двадцатью пятью разными детьми?

Вот отсюда уже начинается Capsule School.

Но об этом — в третьей части.

Продолжение: «Не заменить учителя. Дать ему ещё двадцать пять пар глаз».

#CapsuleSchool #ИИвобразовании #образование #школа #учитель #педагогика

CAPSULE SCHOOL | По следам одного методического объединения. 2/3
Одна планка. Двадцать пять разных детей

В первой части я задавала вопрос: сколько информации вообще способен качественно удерживать человеческий мозг?

Но у школы есть проблема сложнее.

Перед учителем сидит класс.

Допустим, двадцать пять детей.

Один схватывает объяснение на лету.
Другому надо повторить три раза.
Третий прекрасно рассуждает, но плохо читает.
Четвёртый запоминает всё — и почти ничего не понимает.
Пятый давно ушёл вперёд и откровенно скучает.
Шестой потерял нить ещё десять минут назад.

У них разный темп.

Разная память.

Разные способности.

Разные интересы.

Разный жизненный опыт.

Разная мотивация.

А программа — одна.

Урок — один.

Учитель — один.

И через сорок минут все двадцать пять должны оказаться примерно в одной точке.

А потом звонок.

Следующий кабинет.
Следующий предмет.
Следующий учитель.
Следующая вселенная знаний.

И следующая гонка.

Только теперь от того же ребёнка требуют уже совершенно другого: переключиться с причин Смутного времени на квадратные уравнения, потом на строение клетки, затем на причастный оборот.

И в каждом кабинете его встречает взрослый человек, для которого именно этот предмет совершенно справедливо важен.

Историку нужно, чтобы ребёнок понял причины и последствия.

Математику — чтобы научился решать задачи.

Русисту — чтобы писал грамотно.

Биологу — чтобы понимал, как устроен живой мир.

И каждый задаёт совсем немного.

Параграф.

Пять примеров.

Упражнение.

Таблицу.

Только у ребёнка нет отдельной головы для каждого предмета.

У него одна.

С тем же запасом внимания.

С той же памятью.

С той же усталостью.

И с теми же двадцатью четырьмя одноклассниками, которые по-прежнему совершенно разные.

Конечно, педагогика давно знает слово «индивидуализация».

Учитель может давать разные задания. Делить детей на группы. Использовать карточки разного уровня. Возвращаться к непонятому. Давать сильным дополнительные задачи.

Но есть простая арифметика.

Если в классе двадцать пять действительно разных детей, то для настоящей индивидуализации учителю нужно одновременно удерживать двадцать пять образовательных траекторий.

И вот здесь у меня возникает неудобный вопрос.

А это вообще человеческая задача?

Не вопрос профессионализма учителя.

Не вопрос его любви к детям.

Не вопрос количества пройденных курсов повышения квалификации.

А вопрос физических возможностей одного человека.

Но есть ещё одна проблема.

А чему именно мы пытаемся научить этих двадцать пять детей?

Сегодня практически вся информация, которую когда-то необходимо было носить в собственной голове, находится от ребёнка на расстоянии нескольких секунд.

Дата.

Формула.

Определение.

Карта.

Биография.

Перевод.

Исторический документ.

Лекция профессора из другого конца мира.

Искусственный интеллект, которому можно задать уточняющий вопрос столько раз, сколько понадобится.

Это не значит, что ребёнку больше ничего не надо знать.

Наоборот.

Без собственной системы знаний невозможно ни думать, ни проверять информацию, ни видеть ложь, ни задавать хорошие вопросы.

Но тогда нам придётся наконец ответить:

что человек действительно должен знать сам, а что он должен уметь быстро найти, проверить, связать с уже известным и применить?

Потому что если ответ по-прежнему звучит как «по возможности всё», мы проиграли ещё до начала урока.

И не искусственному интеллекту.

TikTok.

Shorts.

Играм.

Социальным сетям.

Всей индустрии, которая научилась захватывать человеческое внимание и сегодня умеет делать это великолепно.

Мы приводим ребёнка, привыкшего к постоянной смене ярких стимулов, в класс.

И предлагаем:

— Откройте учебник на странице 47.

После чего удивляемся, что он почему-то не испытывает восторга.

Можно запретить телефон.

Можно закрыть TikTok.

Можно отобрать гаджет на уроке.

Но это победа только над устройством в кармане.

А битву за внимание ребёнка мы от этого не выиграли.

И вот здесь мне становится особенно интересно.

Способны ли сов

го.

А дать человеку возможность работать с объёмом информации и взаимосвязей, который один человеческий мозг физически не обязан постоянно удерживать.

Тогда разговор об ИИ в школе становится совсем другим.

Не:

«Что ещё мы можем поручить нейросети?»

А:

«Что впервые становится возможным для учителя благодаря тому, что рядом с ним появился второй интеллектуальный ресурс?»

И вот этот вопрос мне гораздо интереснее.

Потому что история — вселенная.

Современное образование, пожалуй, тоже.

И, возможно, пора перестать требовать от одного человеческого мозга вести себя так, словно он способен вместить их целиком.

Именно с подобных вопросов для меня и началась работа над Capsule School.

Но сегодня на методическом объединении разговор довольно быстро показал, что проблема объёма знаний — далеко не самая сложная.

Потому что перед одним учителем сидит не один ребёнок.

И даже не десять.

Условно — двадцать пять.

И все двадцать пять — разные.

Вот об этом поговорим во второй части.

Продолжение: «Одна планка. Двадцать пять разных детей».
#CapsuleSchool #ИИвобразовании #образование #школа #история