Glowert - Истории

"Не плачь"

В старом доме на окраине города, куда семья Смирновых переехала в конце дождливого октября, плакал ребёнок. Тихо, монотонно, за стенкой их спальни. Своих детей у них не было.

Первую ночь Анна списала это на шум труб или соседский телевизор. Вторую — на ветер в старых вентиляционных шахтах. На третью ночь Алексей, её муж, вооружившись фонариком, обошёл весь дом от чердака до гулкого, пахнущего сыростью подвала. Никого. Только ровный, безутешный плач, который, казалось, исходил прямо из штукатурки их собственной стены.

— Это просто старый дом, Аня. Он дышит, скрипит, живёт своей жизнью, — говорил он, обнимая жену, которая дрожала под двумя одеялами. — Не плачь. Я рядом.

Но она плакала. От страха и липкого чувства нереальности происходящего.

Плач становился всё громче. Вскоре к нему добавился новый звук — лёгкое царапанье ногтями по обоям с той стороны. Ночью Анне снилось, что стена их спальни — это тонкая мембрана, отделяющая их мир от чего-то запертого, голодного и бесконечно одинокого. И оно учится имитировать человеческий плач, чтобы его впустили.

Однажды днём, когда Алексея не было дома, плач внезапно прекратился. В наступившей оглушающей тишине раздался шёпот. Совсем близко, прямо у её уха:

«Не плачь... я уже здесь».

Анна медленно повернула голову. Её собственное отражение в зеркале старого шкафа-купе смотрело на неё широко раскрытыми, полными ужаса глазами. По щеке отражения катилась слеза. Сама же Анна сидела неподвижно, сухими, невидящими глазами уставившись в темноту комнаты. Она не могла плакать. Губы её собственного отражения исказились в улыбке и беззвучно прошептали: «Теперь мы вместе».

"Не спишь?"

Ты просыпаешься в своей кровати от холода. За окном — глухая зимняя ночь, луна заливает комнату мертвенно-бледным светом. Ты натягиваешь одеяло до подбородка и вдруг замираешь.

Из угла комнаты, там, где стоит старое кресло твоего деда, слышится тихий скрип кожи. Кто-то медленно, с наслаждением, устраивается поудобнее. Кресло начинает едва заметно покачиваться.

Ты хочешь закричать, позвать родителей из соседней комнаты, но горло сжимает ледяной спазм. Тело парализовано. Ты можешь только дышать — мелко, со свистом, глядя прямо в темноту угла.

Качание прекращается. Наступает абсолютная тишина, такая плотная, что звенит в ушах. И тут ты чувствуешь запах. Знакомый запах трубочного табака «Золотое руно» и старого одеколона, которым пользовался только дед.

— Не спишь? — раздаётся из кресла знакомый, чуть хрипловатый голос. — Я так скучал.

В лунном свете на подлокотнике появляется рука. Старческая, с узловатыми пальцами, покрытая пигментными пятнами. Рука медленно поднимается в твою сторону и делает приглашающий жест.

— Иди сюда, внучек. Посиди со мной. Расскажешь, как у тебя дела в школе...

Голос совсем рядом. Прямо над тобой.

ВАЗ – 2113

Я купил вишнёвую Ладу-2113 у старика за копейки — он торопился, говорил, что уезжает к дочери в другой город. Машина была уставшая, но на ходу.

Первую неделю всё было нормально. А потом я начал замечать странности.

Каждое утро, когда садился за руль, водительское сиденье было чуть сдвинуто назад — сантиметров на пять, не больше. Я всегда ставлю его под себя, до миллиметра. Регулировал заново, закрывал машину, а на следующий день — снова то же самое.

Потом начала сама включаться печка. Днём, когда машина стояла на парковке под солнцем. Подхожу — из решёток дует горячий воздух, хотя кнопка выключена. Выключаю — через минуту включается снова.

Самое жуткое началось через месяц.

Я ехал ночью по пустой трассе. Фары выхватывали разметку, дворники лениво смахивали морось. Радио ловило только шипение. И вдруг — тихий-тихий детский голос сзади:

— Папа, мы скоро приедем?

У меня волосы встали дыбом. Детей у меня нет. Никогда не было.

Я резко обернулся.

На заднем сиденье никого. Пусто. Только продавленная обивка там, где обычно никто не сидит уже лет десять.

Посмотрел в зеркало заднего вида — и увидел её. Девочка лет шести, бледная, в светлом платье. Сидит прямо, сложив руки на коленях, смотрит вперёд. Не на меня — вперёд, сквозь лобовое стекло.

— Ты кто? — прошептал я.

Она медленно повернула голову. Улыбнулась. И сказала тем же голосом:

— Это ты нас сбил.

В этот момент правая сторона машины ударила во что-то мягкое. Меня швырнуло вправо, ремень безопасности врезался в плечо. Машину занесло, развернуло поперёк дороги. В свете фар мелькнул отбойник, деревья...

Когда я пришёл в себя, стоял на обочине. Ночь, тишина, ни одной машины. Моя тринадцатая исчезла. Ключи лежали в кармане. Телефон показывал три пропущенных от самого себя — звонил всю ночь, пока спал стоя у дороги.

Домой добрался пешком. Утром пошёл в полицию заявить о пропаже автомобиля.

Дежурный посмотрел на меня странно, пробил что-то по базе и молча выложил передо мной старую фотографию. Чёрно-белую, пожелтевшую.

На ней — перевёрнутая вишнёвая «восьмёрка» (предшественница моей тринадцатой) в кювете. Рядом носилки, накрытые простынёй. Из-под ткани торчит маленькая рука со смешным пластиковым браслетиком — динозаврик зелёный. Дата на обороте: 14 мая 1998 года.

— Эта машина числится в розыске двадцать семь лет, — сказал дежурный. — Водитель скрылся с места ДТП. Погиб ребёнок. Девочка. Шесть лет.

Я вышел оттуда, сел на первую скамейку и закурил. Руки тряслись так, что сигарета выпадала.

А вечером мне позвонили с неизвестного номера.

Женский голос, усталый, сорванный:
— Верни ключи. Она ждёт, когда папа заберёт её домой.

Гудки.

Ключи от той Лады до сих пор лежат у меня в ящике стола. Иногда по ночам они тихо позвякивают, словно кто-то пытается их взять.

«Фотография, которой не было»

Эта история произошла со мной три года назад. Я тогда работал фотографом на свадьбах — обычная работа, ничего мистического. До того дня.

Меня пригласили снимать свадьбу в старинной усадьбе под Суздалем. Красивое место: вековые липы, пруд с кувшинками, сам особняк XIX века, который хозяева отреставрировали под гостиницу. Невеста была очаровательна, жених нервничал, всё шло как обычно.


Во время церемонии я заметил его в задних рядах. Мужчина лет пятидесяти, в сером костюме, сидел совершенно неподвижно. Лицо бледное, почти восковое. И глаза... он смотрел прямо на меня, хотя между нами было метров двадцать и толпа гостей. Ни разу не моргнул за всю церемонию.

Я щёлкнул затвором пару раз — чисто автоматически, профессиональная привычка фиксировать всех присутствующих. Потом церемония закончилась, началась суета, поздравления, и странный гость исчез. Я даже забыл о нём.

Вечером, когда скидывал фотографии на ноутбук, просматривал кадры один за другим. Гости смеются, невеста плачет от счастья, родители обнимают молодых. Всё идеально.

А потом открыл снимок церемонии.

На том самом месте, где сидел человек в сером костюме, никого не было.

Пустые стулья.

Но самое жуткое — если присмотреться к спинке стула перед тем местом, видно отпечаток ладони. Чёткий, словно кто-то мёртвой хваткой сжимал дерево. Пальцы длинные, костлявые, ногти впились в лак так глубоко, что остались царапины.

И ещё одна деталь. На соседнем стуле лежала перчатка. Обычная кожаная перчатка. Правая.


В ту ночь мне впервые позвонили. В два часа ночи.

— Посмотри внимательнее, — сказал хриплый голос без приветствия. — Третий ряд, седьмое место слева.

Гудки.

Я включил свет, дрожащими руками открыл фотографию на весь экран. Увеличил тот участок.

Под сиденьем стула виднелось что-то тёмное. При максимальном увеличении стало понятно — это ботинок. Чёрный мужской ботинок. Носок слегка выглядывает из-под сиденья, словно владелец сидит, но невидим.

Следующие две недели звонки повторялись каждую ночь. Всегда в одно и то же время — 02:00. Голос становился громче, настойчивее:

— Ты забрал моё место. Ты занял моё кресло. Отдай обратно.

Я сменил номер телефона. Удалил все фотографии той свадьбы. Написал молодожёнам извинения, сослался на технический сбой, вернул деньги. Больше никогда их не видел.


Прошло полгода. Я уже думал, что кошмар закончился. Сидел дома, перебирал старые флешки — наводил порядок в архиве. Нашёл одну, подписанную просто датой — день той самой свадьбы. Думал, она пустая.

Вставил в компьютер.

Открыл.

Это был портрет. Мои собственные глаза крупным планом. Камера снимала изнутри моего черепа, через глазницы. Видны были линзы моих собственных очков, отражающиеся в зрачках. А позади — та самая усадьба, залитая красным светом, и сотни рук, тянущихся ко мне из стен.

Файл весил ровно 66 мегабайт.

Я выдернул флешку и выбросил её в реку. Но знаете...

Каждую ночь, ровно в два часа, мой телефон показывает одно пропущенное звонившее. Номер скрыт.

И вчера утром я обнаружил на своей входной двери свежую царапину. Длинную, глубокую. Словно кто-то провёл ногтем сверху вниз.

Семь раз.

По числу места в третьем ряду.

Ржавая глотка

Дождь хлестал по лобовому стеклу старенького «Москвича-412», превращая мир за окном в смазанную акварель. Виктор купил его вчера — дёшево, почти за бесценок. Продавец, бледный парень с бегающими глазами, бормотал что-то про дедушку, который выезжал на нём только летом на дачу, и торопился поскорее получить деньги и скрыться.

Машина была красавицей. В своей прошлой жизни. Сейчас же небесно-голубой кузов был покрыт пятнами ржавчины, похожими на проказу, а хромированная решётка радиатора помутнела от времени. Но двигатель завёлся с полоборота, издав утробное, сытое урчание.

Виктор ехал по ночному шоссе, срезая путь через старый лес. Дворники с трудом справлялись с ливнем. На спидометре было около восьмидесяти, когда из-под капота донёсся странный звук. Не стук, не скрежет. Это был влажный, чавкающий вздох, словно огромное существо сглотнуло.

— Только не сейчас, — процедил Виктор, сбрасывая скорость.

Он прижался к обочине под огромной, корявой сосной. Ливень барабанил по крыше, как пулемётная очередь. Выключив фары, он оказался в абсолютной темноте, разбавляемой лишь тусклым светом приборной панели. Капот открываться не хотел — замок заржавел намертво.

Снова этот звук. Чавканье. Теперь оно было громче. И ближе.

Виктор замер. Звук шёл не из-под капота. Он доносился откуда-то сзади, из салона.

Он медленно обернулся. Пустые сиденья заднего ряда были покрыты слоем серой пыли. Никого. Показалось. Нервы ни к чёрту.

И тут свет приборной панели моргнул и погас. Темнота стала осязаемой, густой, как кисель. Виктор потянулся к карману за телефоном, но его рука замерла на полпути.

Прямо за его спиной, на водительском сиденье, кто-то сидел.

Он не видел его, но чувствовал ледяную тяжесть, продавившую пружины поролона рядом с ним. Воздух в салоне мгновенно выстыл, превратившись в дыхание склепа. Из темноты пахнуло сырой землёй, прелыми листьями и чем-то сладковатым, тошнотворным — запахом тлена.

Паника ударила в голову. Виктор рванул ручку двери со своей стороны. Заперто. Он толкнул плечом — бесполезно. Словно дверь снаружи держала невидимая бетонная плита.

Чавканье раздалось прямо у самого уха. Медленное, тягучее, с мокрым присвистом. Что-то холодное и шершавое коснулось его шеи. Оно ощупывало его, изучало. Прикосновение напоминало прикосновение старого, гнилого бархата.

Из кромешной тьмы перед ним проступили два слабых фосфоресцирующих пятна. Они висели в воздухе там, где должно было быть зеркало заднего вида. Глаза. Они не мигали. Просто смотрели на него с бездонным, древним голодом.

А потом пришла боль.

Это не было ударом или укусом. Ощущение было таким, будто само железо машины пришло в движение. Обивка сиденья под ним начала сжиматься, становясь твёрдой, холодной и ребристой. Спинка кресла впивалась в лопатки, сдавливая грудную клетку. Руль, который он всё ещё сжимал побелевшими пальцами, вдруг ожил. Он начал медленно, с натугой, вращаться сам по себе, выкручивая ему руки и ломая запястья с сухим треском.

«Москвич» дышал. Его проржавевший кузов натужно скрипел, словно разминая затёкшие суставы. Дверные ручки внутри салона щёлкали, как челюсти. Машина питалась им. Впивала его страх, его боль, его жизнь, впитывая их сквозь кожу, растворяя плоть и оставляя лишь чистый ужас.

Последнее, что почувствовал Виктор, прежде чем темнота окончательно сомкнулась над ним, — это как что-то острое и металлическое вонзилось ему в грудь. Не нож. Ключ зажигания. Он входил легко, как в родное гнездо, поворачиваясь с мягким щелчком замка зажигания.

На следующее утро машину нашли двое грибников. Она стояла ровно, её голубая краска странно блестела после дождя, казавшись свежей и новой. Ни следа ржавчины. Внутри, на истлевшем водительском сиденье, лежал скелет. Кости были идеально чистыми, отполированными дочиста. А левая кисть навсегда приросла к рулю, пальцы намертво вцепились в обод.

Ключа в замке зажигания не было.

Ночь на трассе Кемерово-Новокузнецк была тихой. Слишком тихой.
Такие ночи обычно заканчиваются плохо.

Система фиксации «Кордон» сработала в 09:51:38.
Щелчок. Кадр. Номер. Скорость - 133 км/ч.

Старый, выгоревший BMW E34 летел по встречке, будто за рулём сидел не человек, а кто-то, кому уже нечего терять. Капот в пятнах, фары мутные, номер - грязный, но читаемый. Ошибка водителя.

Обычное превышение... если бы не одно
«но».

Дежурный лейтенант, пролистывая
фиксации, замер.
Этот номер уже был в базе.
Три раза.
И каждый раз - рядом находили труп.

Он поднял архив.

Первая запись — лесополоса. Мужчина,
без документов.
—
Вторая - сгоревший гараж. Внутри тело.
Третья - трасса. Девушка. Следы торможения отсутствуют.

И вот снова этот Е34.

Лейтенант позвал старшего. Тот посмотрел на экран... и побледнел.

- Закрывай это, — тихо сказал он. — И забудь.

Но молодой был упрямый.

Он пробил номер глубже. Машина Оформлена на человека, который... умер пять лет назад.

И тут всё пошло не по плану.

Через 3 часа в отдел зашли люди. Не в форме. Без удостоверений. Но их пустили без вопросов.

Они не кричали. Не угрожали.
Просто забрали жёсткий диск с камер, телефоны дежурных... и список тех, кто видел запись.

Утром половина сотрудников написала рапорта «по собственному».
Кто-то резко «переехал».
Кто-то перестал отвечать на звонки.

А лейтенанта нашли через два дня. Живого. Но он больше не говорил.

Только одно повторял, глядя в пустоту:

- Он даже не тормозил... он просто смотрел...

С тех пор тот BMW E34 иногда снова ловят
камеры.
Всегда ночью.
Всегда превышение.
Всегда без водителя на фото...

Чёрную ВАЗ-2114 заметили ещё до рассвета. Машина стояла в низине за деревней Бояркино - там, где редко кто ездит даже днём. Двигатель работал ровно, без перебоев, как будто водитель просто остановился на минуту и исчез.

Первым её увидел пастух. Он сначала подумал - кто-то застрял или уснул за рулём. Подошёл ближе... и сразу отступил. Слишком тихо было вокруг. Ни движения, ни звука, кроме глухого урчания мотора.

Он не стал открывать двери. Просто ушёл
и позвонил.

Когда приехали силовики, стало ясно - дело серьёзнее, чем казалось. Машина была чистой снаружи, но слишком «правильной». Ни пыли на ручках, ни отпечатков, будто её только что протёрли.

Переднюю дверь открыли осторожно.

Салон встретил тишиной... и странным запахом тяжёлым, металлическим, от
―
которого сразу становилось не по себе.


На водительском сиденье - пусто. Ключ в замке зажигания. Передача на нейтрали.
Руль чуть повернут, словно машину резко
остановили.

Но самое страшное было сзади.
—
Заднее сиденье было частично разобрано.
Обшивка сорвана, под ней следы, которые даже опытные не стали обсуждать вслух.
Всё указывало на то, что внутри происходило что-то жестокое и хаотичное. Борьба. Паника. Попытка выбраться.

На полу
тёмные пятна, уже подсохшие. Рядом - обрывки одежды и пластиковые
стяжки, туго затянутые, но разрезанные чем-то острым.

Один из сотрудников тихо выругался и отошёл.

Но настоящий шок ждал в багажнике.

Когда его открыли, сначала никто ничего не сказал. Просто стояли и смотрели. Внутри аккуратно выстеленный
―
плёнкой отсек, следы, указывающие, что
там недавно что-то находилось... что-то тяжёлое. Но уже пусто.


Когда его открыли, сначала никто ничего не сказал. Просто стояли и смотрели. Внутри аккуратно выстеленный
―
плёнкой отсек, следы, указывающие, что
там недавно что-то находилось... что-то тяжёлое. Но уже пусто.

Слишком пусто.
―
«Работали не новички», - сказал
старший.

И это было видно.

Номера на машине оказались сняты. VIN-пластина вырвана с корнем. Даже стекла были протёрты изнутри. Ни одного нормального отпечатка. Ни волос, ни мелочей, которые обычно остаются.

Машину будто подготовили к
исчезновению.

Осмотрели окрестности.

В траве нашли следы — глубокие, рваные, как будто кто-то сопротивлялся. Дальше
―
следы от обуви, несколько человек. И протащенная полоса, уходящая к старой грунтовке.


На краю поля нашли ещё одну деталь разбитый телефон. Экран вдребезги, но на корпусе остались следы... и, как позже выяснилось, последние попытки набрать номер.

Никто из местных сначала ничего не говорил. Потом одна женщина призналась: около трёх ночи слышала крик. Короткий. Обрезанный. И звук захлопнувшейся двери.

Но в Бояркино привыкли не вмешиваться.

Когда эксперты закончили, разговоры стали тише. Даже те, кто видел многое, выглядели напряжённо. Слишком хладнокровно всё было сделано. Слишком
продумано.

Самое странное
—
Двигатель.

К моменту обнаружения машина работала уже несколько часов. Топлива в баке почти не осталось. Значит, её завели
задолго до того, как нашли.

И оставили.

Специально.


Как будто это было сообщение.

Как будто кто-то хотел, чтобы её нашли.

Но главный вопрос остался открытым:

Кто был в этой машине той ночью... И
―
почему после всего не осталось никого?

Они сидели на кухне в три часа ночи. Ты, Артём, и Макс. Пустая бутылка виски. Говорили о всякой ерунде. А потом Макс замолчал. Посмотрел на тебя так, будто видел впервые.

— Слушай, Тём, — голос Макса сел. — А ты помнишь тот день? Ну, когда мы на речку ездили. В две тысячи шестнадцатом.

Артём напрягся. Помнил. Тот день, когда они чуть не утонули. Когда Макс вытащил Артёма за шиворот из течения, а сам еле откашлялся.

— Помню, — сказал Артём. — Ты меня тогда спас, Макс.

Макс усмехнулся. Криво. И по спине Артёма пробежал тот самый холод.

— Нет, Тём, — сказал Макс. — Это ты меня спас. Я захлебнулся. Ушёл под воду. А ты вытащил меня на берег и делал мне искусственное дыхание. Пятнадцать минут. Я очухался уже в скорой.

Артём смотрел на Макса, и в груди что-то оборвалось. Потому что Артём помнил всё иначе. Артём помнил, как Макс вытаскивал его. Как он сам кашлял водой, лёжа на берегу. Как Макс сидел рядом мокрый и бледный.

— Ты гонишь, Макс, — сказал Артём. — Я же помню.

Макс не сводил с Артёма глаз. В глазах Макса не было злобы. Только ледяная, пустая тишина.

— Я тоже помню, Тём, — сказал Макс. — И я всю ночь лежал на том берегу, пока ты уехал со скорой. Я не дышал. Я смотрел на небо и не дышал. А потом просто встал и пошёл домой. Через три дня ты позвонил мне — и я ответил.

Артём хотел засмеяться. Сказать, что Макс перебрал. Но вместо этого Артём посмотрел на руки Макса. Артём вдруг понял, что не видел, чтобы Макс пил. Бутылка стояла полная. А Макс держал стакан с водой, и вода в нём не колыхалась, хотя рука Макса дрожала.

— А что было на том берегу? — спросил Артём шёпотом.

Макс улыбнулся той улыбкой, от которой у Артёма волосы встали дыбом.

— Там было холодно, Тём, — сказал Макс. — И там я понял одну вещь.

Макс наклонился ближе. Артём чувствовал дыхание Макса. Оно было ледяным. Совсем ледяным, будто из открытой морозилки.

— Тот, кто приехал к тебе через три дня, — это был не я, Тём.

Макс поставил стакан на стол. И стакан треснул. Просто так. От пальцев Макса.

— А я всё ещё там лежу, — добавил Макс тихо. — На берегу. И жду, когда ты, Тём, вспомнишь, что меня там оставил.

Артём сглотнул. В горле пересохло. А Макс встал и пошёл к выходу, оставляя на линолеуме мокрые следы. Хотя на улице была сушь и жара под сорок.

Дверь за Максом закрылась. Артём остался один с треснутым стаканом и мыслью, которая холодила изнутри сильнее любого ветра.

Они никогда не ездили на ту речку в шестнадцатом. Артём и Макс вообще не были знакомы до девятнадцатого.

Но Артём помнил, как тонул. И как кто-то держал его за руку там, под водой. Холодной рукой. Рукой Макса.

Спасибо тем кто меня ещё помнит
И вам спасибо кто забыл
Спасибо тем, кому не нужен
Кто помощи не оценил
Спасибо что глаза открыли
И показали, кто есть кто
Каму можно доверить душу
Каму лишь старое пальто
Я вас не вчем не упрекаю
Не мне дано вас судить
Я просто тихо наблюдаю
Кого любить
Кого забыть
Я вам конечно пожелаю
Удачи счастья и добра
Только время лишь покажет
Где жизнь была
А где игра.......

Старый дом стоял на окраине города, его окна, заколоченные досками, напоминали слепые глаза, уставившиеся в пустоту. Местные жители шептались о нем, передавая из уст в уста байки о жутких тенях, танцующих в полнолуние, и странных звуках, разносящихся по ночам. Но никто никогда не осмеливался приблизиться к нему после наступления сумерек. Никто, кроме Лизы и её друзей.

Они были молоды, полны бравады и не верили в сказки. В тот вечер, в канун Хэллоуина, они решили доказать всем, что дом — всего лишь старая развалина. Дэн, самый смелый из них, первым толкнул скрипучую дверь. Внутри царил холод, пахло пылью и чем-то неуловимо гнилостным. Лунный свет пробивался сквозь щели в досках, создавая причудливые узоры на стенах.

Они поднялись на второй этаж, каждый шаг по шаткой лестнице отдавался гулким эхом. В самой дальней комнате, прямо под окном, стояло старинное кресло-качалка. Оно медленно покачивалось, хотя в комнате не было ни единого сквозняка.

— Наверное, ветер, — пробормотал Дэн, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

В этот момент Лиза почувствовала, как что-то холодное и тонкое коснулось её лодыжки. Она вскрикнула и отшатнулась, споткнувшись о поваленный шкаф. Когда друзья подсветили место фонариками, там не было ничего. Только старая, пожелтевшая кукла, лежащая на полу с одним отсутствующим глазом.

— Это просто старая кукла, Лиза, — попытался успокоить её Майк, но его голос тоже дрожал.

Они собирались уйти, когда тихий, мелодичный смех раздался прямо из-за кресла-качалки. Он был похож на детский, но при этом наполнен необъяснимой злобой. Качалка остановилась. И из-за неё медленно показалась маленькая, бледная рука, сжимающая второй, теперь уже вырванный глаз куклы.

Друзья в ужасе бросились вниз по лестнице, не оглядываясь. Они выбежали из дома, их сердца колотились в груди. Но когда они достигли окраины леса, Лиза остановилась.

— Моя куртка, — прошептала она, — я оставила её в той комнате.

Она хотела вернуться, но Дэн схватил её за руку.

— Нет! Не надо! — его глаза были полны неподдельного страха.

Они так и не вернулись за курткой. Но на следующий день, когда солнце уже ярко светило, и ужас ночи казался глупым сном, Лиза нашла свою куртку на крыльце своего дома. Она была аккуратно сложена. А в кармане лежала та самая кукла. С обоими глазами на месте. И жуткой, едва заметной улыбкой на нарисованном лице.

С тех пор Лиза больше никогда не смеялась над старыми историями.