Подкасты с Иисусом

важными лицами, печальными от ситуации в борьбе с духами злобы поднебесной.

Иисус сдержанно засмеялся.

— Смешно Тебе. А вот мне не очень. Я чувствую себя канатоходцем без страховки. То я в одну сторону боюсь упасть, то в другую.

— А взяться за Мою руку что мешает?

Я замерла, и мне вдруг стало смешно.

— Вселенная, — расплывшись в улыбке, сказала я, довольная тем, что нашла на кого свалить вину.

Глава 8. «Незапланированная исповедь»

Я закончила книгу. Иисус перечитывал её, ставил на поля галочки, где нужно развернуть мысль, так как она провисает. Иногда Его взгляд был серьёзен, порой улыбался. Я сидела в кресле напротив, закинув ноги на подлокотник, и ждала вопросов. Я знала, что очень многое не вошло на страницы. И если я имела полное право не вдаваться в подробности с переходом на личности детей или родителей, то был один вопрос, в котором я хотела усидеть на двух стульях. И он не ускользнёт от Его взора.

— Ты думаешь, что на вопросе финансов твоя честность закончилась?

«Ну вот и началось...» — подумала я.

— Я знаю, что моё отношение к этому вопросу изменилось, но, наверное, оно ещё не обрело чётких границ, — ответила я, глядя в окно, так как знала, что Христос не требует прямого взгляда, Он видит меня, в какую бы сторону я ни смотрела.

— Не бойся, Мария, Я и не собираюсь заниматься морализаторством на тему о служении мамоне. Давай так: я задаю вопрос — ты отвечаешь.

— А у меня есть право пропустить вопрос? — я посмотрела Христу в лицо.

— Конечно. И Я дам тебе два варианта. «Пропускаем» — и вопрос остаётся без ответа. «Не знаю» — и вместо тебя отвечаю Я. Идёт?

Я слегка покачала головой.

— Хорошо. Идёт.

— Что для тебя деньги? Но не торопись с ответом.

Несколько готовых ответов тут же пришли на ум. Из всех денежных тренингов и марафонов я знала, что деньги — это энергия, возможности, статус, безопасность. Но рядом с Ним они теряли смысл. О какой безопасности нужно рассуждать, если Иисус и Рафаил всегда рядом? С Ним открыты любые возможности. А лучше чем статус быть дочерью Небесного Отца, и не придумать. Но для моего окружения это слишком абстрактно.

— Это качество моей идентичности в этом мире.

— Это ощущение качества стабильно или оно варьируется?

— Оно изменчиво. Для младшего сына мне достаточно иметь денег на арахис в шоколаде. Для старшего — как минимум на квартиру в городе для каждого ребёнка, что я родила.

— Деньги ли влияют на эту разницу?

— Отношения. Чем ты ближе с объектом любви, тем меньше деньги играют роль.

— В отношениях с людьми вне семьи у тебя работает так же?

— Нет. Хотя да. Прийти к подруге я могу просто с вкусняшками к чаю. А вот чтобы войти в круг миллионеров, нужно соответствие.

— А где тебе комфортнее?

— У подруги.

— А что мешает тебе чувствовать себя комфортно среди миллионеров?

— Пропускаем, — сказала я, отрезав. Я очень хорошо знала что. Настолько хорошо, что проговорить вслух было тяжело. Мне доводилось присутствовать среди тех, кто позиционировал себя таковыми. Отношения там всегда взаимовыгодные. Человечность фальшивая, только для поддержания статуса духовно развитого человека. В людях социально ниже их они вычерчивают причинно-следственные связи их пороков, зачастую вымышленные, чем реальные.

— Оказавшись в таком окружении, как ты стала смотреть на людей статусом ниже?

— Не знаю! — меня прорвало. — Нет, я вру. Я прекрасно знаю. Я стала смотреть так же. Я даже сказала об этом на своём канале. Люди вокруг меня влачат своё существование. И мне было плохо. Очень плохо. Я прекрасно понимала, что эти люди вокруг меня дороги мне. Но нахождение в другой среде словно вынуждает смотреть сверху вниз. И из этой позиции они зарабатывают свои деньги. Убеждая, что готовы помочь стать лучше тем, кто таковым себя не считает, эксплуатируя их чувства вины и стыда.

Христос молча слушал меня, а я, шмыгая носом и вытирая ладонью слёзы, продолжала.

— Я помню, что сравнивала своих односельчан с мёртвыми душами Гоголя. Я заявляла, что у людей есть паспорт, прописка и даже какая-то занятость. Но они бесполезны. Я просто чудом не опустилась до того, чтобы назвать всех биомусором. Я столько раз слышала эти сравнения в кругах успешных. Я даже помню, как одна энергопрактик сказала: «Обратите внимание на кассиров супермаркетов. Это представители зомби на нашей планете». Мне тогда хотелось сказать, что она несёт чушь. Но я растерялась от того, как ей начали поддакивать другие эксперты с

Глава 7. «Быт»

«...если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное» (Мф. 18:3)

Последняя фраза Христа была сильной. И звучала словно приговор. И я не знала, что мне нужно сделать, чтобы этот мир преобразился. И тогда я сделала то, что точно не входит ни в какое понимание правильных христиан.

— Знаешь, мне жаль, что так всё происходит. Но я не хочу сидеть и думать, что какой-то побежденный гад может отравить мою жизнь. Поэтому у нас — дискотека!

Я резко встала с кресла и подошла к своему рабочему столу. Открыла папку «моя музыка» и, сдвинув громкость на 100%, нажала Play.

Юрка Шатунов наполнил комнату своим голосом и озорством. Наташкой с косой, крышами, детством. Я танцевала. Христос сначала словно оторопел, а потом и Он начал танцевать. Мы смеялись. Кружились. В такт музыке перебирали ногами и махали руками. И громко подпевали:

— А я хочу, а я хочу опять
По крышам бегать, голубей гонять,
Дразнить Наташку, дергать за косу,
На самокате мчаться по двору.

А потом мы плясали под Мурата Насырова и «сочувствовали» мальчику, которого ни самолеты, ни поезда не везли в Тамбов, и орали:
— ... чики-чики-чики-чикита!

Солнце заглядывало в окно. Его примеру последовала пара воробьев.

А мы кривлялись под Михаила Муромова и его «Яблоки на снегу». Иисус, ухохатываясь, упал на диван.

— И еще говорят, что Библия написана непонятным языком. — И Он снова закатился хохотом. — При всей своей премудрости Я так и не понял, для чего яблоки оказались на снегу и как их согреть слезами. Я лучше понимаю молитвы на иных языках, чем эту песню. — И Он снова начал смеяться.

Я села рядом и откинулась на спинку дивана, стерев со лба выступившую испарину. Я тихо спросила:

— А нас не наругают?

— Кто?

Я показала вверх указательным пальцем и улыбнулась. Иисус посмотрел в том же направлении.

— Да нет, улыбается.

— Ну хорошо, что улыбается. Тогда пошли мыть посуду и варить борщ. Если хочешь, можешь пропылесосить.

— Давай я лучше картошку почищу. А пылесосить Рафаила подпрягу.

Мы смеялись, спускаясь вниз по лестнице. А потом просто болтали. Я сомневалась, стоит ли помещать в книгу нашу дискотеку. А Он дал добро.

— Ты писала про себя такие вещи, о которых не каждый на исповедях рассказывает. И думаешь, Я испугаюсь быть смешным? Видела бы ты, как мы плясали на свадьбе в Кане. И Я даже хочу, чтобы ты поведала и эту Мою сторону.

— А если осудят?

— Давид не умер от осуждения Мелхолы. И мы переживем, — подмигнул Иисус.

А наверху загудел пылесос.

— Я хочу, чтобы каждый приобрел спасение. И помог спастись еще своим ближним. Он же хочет погубить человека, и чтобы каждый помог погибнуть группе людей. Я даю жизнь с избытком, где избыток на спасение других. Он дает кредиты, а потом взыскивает скрытые проценты.

— А проще можно? Дьявол поступает подобно банковским схемам?

— Каждый Мой свидетель имеет смелость и силу рассказать о Мне, не стесняясь Моего имени. И приобретет людей для Царства Божьего. Он дает рабочие практики, техники, и люди, выполняя их, получают желаемое. Радуются, рассказывают другим, удивляются: «Как это работает? Но ведь работает, вселенная слышит». А о том, что потом болеют, происходят ссоры, что-то ломается, не могут определиться в выборе и блуждают как незрячие, они это не связывают с тем, что получили. Они берут новый «кредит» и приводят своих друзей. За мелкое вознаграждение.

Я прекрасно понимала, о чем Иисус говорил. А Он продолжал.

— Совсем недавно практики и техники назывались обрядами и ритуалами. Тех, кто их проводил, — ведьмами и колдунами. Теперь в мире психотерапевты с дипломами онлайн-школ. И рабочим инструментом, за который заплачено семейными ценностями и здоровьем. А для некоторых это не тронуто, а даже восстановлено. И они спасают синих китов, сажают кедры, даже убирают мусор. Ведут здоровый образ жизни и занимаются благотворительностью и меценатством. Но они не знают Меня.

В словах Христа я словно видела Библейский сюжет. Именем Его исцеляли и бесов изгоняли, но Он не признал их.

— Уже давно Я наблюдаю такой парадокс. Люди не верят в дьявола, но слушаются его. И почти каждый говорит, что верит в Бога, но не верит Мне.

Глава 6. «Обратная сторона»

Я сидела в своем кресле и думала, почему дьявол поведал мне свой механизм обольщения. Ведь после таких его откровений всем все станет понятно, и люди разберутся в этом хаосе.

— Наивное мое дитя, — сказал Иисус, заходя в комнату с большой пиццей. — Заваривай чай, наш разговор сегодня затянется.

Я очень была рада Его появлению, поэтому, прежде чем поставить чайник, мы обнялись.

— Скажи, почему дьявол так разоткровенничался? Это же все против него, — спросила я, наливая чай в кружки.

— А Я надеялся, что ты спросишь, почему он так резко исчез. — Иисус протянул мне бутылку. — Тебе с молоком?

Разбавив чай молоком, я предположила:

— Он исчез от того, что Ты намеревался войти.

— Вовсе нет. Он не смог зацепить тебя. Его ядовитая похвала, что твоя рукопись хороша, тебя не смутила. Ты освободилась от стыда, который боялась признать. От ложной вины, что годами несла. Ты сняла все маски и поэтому никак не прореагировала на это. И у тебя твердое намерение закончить книгу.

Я пробежалась по своим ощущениям в контексте сказанного Христом. Действительно, мои жизненные ошибки не были для меня столь ужасными как раньше.

— Потом он раскрыл тебе малую часть своих действий. И сделал он это как хороший, даже кинематографичный рассказчик, что ты заслушалась. Ведь так?

— Верно. Мне было интересно и совершенно узнаваемо о времени государственного кризиса, — я отпила чай из кружки, ожидая продолжения разбора.

— Не обольщайся. Дьявол не выделил тебя как особенную из массы людей. Он щедр на свои откровения. Он показывает это через кино. Он помогает писать книги, используя самые разные жанры. Ну а в песнях люди поют про ад, про дьявола, про грех. Но после такого культурного контента они просто привыкают к информации, но о последствиях задумываются единицы.

Я вспомнила время, когда засматривалась ужасами. Не так давно мы с детьми решили посмотреть фильм, и я предложила «Чернокнижник» 1989 года. В мои 15 лет этот фильм вызывал у меня бурю эмоций: страх, жалость, ужас, сострадание. Но когда мы смотрели его вместе, я увидела, что детям, которым всего 12 и 14 лет, было скучно. То, что когда-то я смотрела через щелочку между пальцев, закрывая лицо руками, современные дети считают сказкой.

А еще я отметила то, что сама, просматривая фильм повторно спустя много лет, смотрю на качество спецэффектов, которые уступают современным. На «никудышный» грим. На игру актеров, которая не впечатляет. А смысл сюжета стал второстепенным.

— Дьявол рассчитывал, что тебя заденет красивая упаковка его ценностей, на которую ты еще недавно легко велась. Но ты отделила себя от условий твоего быта и не среагировала. И тогда он решил напугать тебя реальностью хаоса, чтобы вызвать тревожность, даже страх. А ты задала вопрос вразрез его намерению.

Я не спеша жевала пиццу, словно пережевывая услышанное.

— Ты не изменила условий жизни. И не изменила своего состояния. Ты согласилась с тем, что это часть пути.

— Но она мне не нравится, и я хочу другого.

— Помнишь притчу о богаче и нищем? Думаешь, Лазарю, лежащему у ворот богача, нравились его бытовые условия?

Я хмыкнула неожиданным смешком, но смешным положение нищего не было.

— И у него были желания. Пусть скромные, но он желал поесть крошки с богатого стола. Но в этих условиях он не роптал. Он не спрашивал: «Где Бог, как Он мог забыть меня?» Он знал, что это часть его пути.

— И что, Ты хочешь сказать, что все должны быть нищими, чтобы после смерти быть в раю? — я пыталась не раздражаться. — А для богатых уготован ад. Только знаешь, мне никогда не нравились эти проповеди.

— И Мне они не нравятся. Но зато Мне нравятся правильные вопросы по адресу. В трудные моменты людям свойственно спрашивать Бога о том, что с ними происходит. Вместо того, чтобы спросить дьявола, чего он хочет.

— А чего его спрашивать, всем известно, что он хочет.

Христос улыбнулся краешками губ, но в Его глазах была грусть.

А немного позже в СССР режим Сталина жёстко подавил в стране несколько ключевых направлений психологии того времени, наиболее известным из которых является педология, а также психотехника. Фрейдистская теория в 1920-е годы пользовалась популярностью, но в 1930-е была раскритикована как «идеалистическая» и «буржуазная» и постепенно исчезла из официальной научной сферы. Прикладная психология, занимавшаяся профессиональным отбором, профориентацией и повышением производительности труда, тоже была разгромлена. Её лидер Исаак Шпильрейн был арестован в 1935 году и позднее расстрелян, после чего это направление фактически прекратило существование.
4 июля 1936 года Центральный комитет ВКП(б) опубликовал постановление «О педологических извращениях в системе Наркомпросов», которое официально осудило педологию как «лженауку».
И только атеизм немного утешал меня. В той пустоте, которая осталась после запретов, он казался единственной опорой.

— О-о-о, если бы ты знала, как я тогда был удручён этими обстоятельствами, — сатана демонстративно положил руку на лоб тыльной стороной и откинул назад голову.

— Но пришла перестройка! Это было временем моего триумфа. Запретный плод не просто созрел, он стал вожделенным. Рухнули все запреты, и как пирожки на базаре людишки хватали всё. Секты, лекарей, психологов, травников, астрологов и разврат. Это было грубо, дерзко, с кровью и мясом. — Дьявол упивался своим рассказом. Я видела его эйфорию от эпохи кризиса в моей стране.

— Но прошло ещё время. И плод обольщения стал более изысканным, элегантным, гибким, пафосным, остроумным. Комар носу не подточит. Как я обожаю своих нумерологов, эзотериков, энергопрактиков, коучей и терапевтов. А нутрициологи и производители БАДов — это же сокровище. Они посылают куда подальше химозные лекарства, которые люди пили курсами, и предлагают свои витаминки на постоянной основе. Смешалось всё. Белое и чёрное, хорошее и плохое, качественное и бракованное, правда и ложь, профи и мошенники, истина и фальшь. Никто не разберёт этот хаос.
И люди тратят свои денежки как слепые котята. Стараясь изо всех сил быть лучшими, первыми, идеальными, совершенной версией себя. А-ха-ха-ха!

Я чувствовала, как холод пробирал меня от этого озвученного кошмара.

— И для чего ты это мне рассказал?

Дьявол резко успокоился. Сверкнув глазами, он прошипел:

— Балом ещё правлю я... — И исчез.

Глава 5. «Запретный плод»

Несколько дней я присматривалась к своей реальности, с которой сражалась несколько лет, а вернее, всю жизнь. Не помню, когда в последний раз моя гордость подвергалась такому натиску. Я смотрела на потолок из неоструганных досок и убеждала себя полюбить его. Принятие факта, что матовые белоснежные натяжные потолки у кого-то — это составляющая их пути, а эти доски — моего, было невыносимым. И это не делало меня хуже или лучше других людей. При таких размышлениях мне не просто хотелось реветь — мне хотелось выть. В моей эгоистичной природе просто не укладывалось, как любящий Бог уготовил для меня такой отрезок жизни. Я очень старалась сдаться. Но разумное видение этого сопротивлялось. Сама того не ожидая, я начала молиться иными языками. Эту молитву невозможно передать словами, она не повторяется и не поддаётся логике и контролю. Эти звуки просто журчащим ручейком поднимаются ввысь к престолу благодати в образном представлении.

— Ну и чем ты занимаешься?

Не открывая глаз, я понимала, чей это голос. Этот змей появляется в тот момент, когда совсем этого не ожидаешь. Я не боялась его. Молитва ровно струилась, внутреннее напряжение спадало. Я словно переходила в новую реальность со старыми декорациями. Когда я открыла глаза, дьявол сидел в кресле и читал мои рукописи.

— Хорошо пишете, — сказал он с явным пренебрежением и отвернулся от экрана.

— Тебе когда-нибудь было досадно, что у тебя нет возможности покаяться? — спросила я, не знаю для чего.

— А-ха-ха-ха. Мне и так прекрасно живётся. — Он вновь окинул взглядом мою комнату и добавил: — А вот у тебя ничего не меняется, всё та же убогость.

— А мне нравится у Бога ость, — произнесла я, оглядывая свои хоромы.

— О-о-о, надо же, какое смирение и достоинство. Ты думаешь, я тебе поверил? — наклонившись в мою сторону, спросил дьявол.

— Ну, вера вообще не твой конёк, так что я и не надеялась.

— Вот нравишься ты мне своей прямотой. Зря ты с психологией завязала. Мы бы э-э-эх, чего бы намутили. — Он махнул сжатым кулаком согнутой руки перед собой.

— Гусь свинье не товарищ.

— Ты действительно так думаешь? — Сатана посмотрел с загадочной улыбкой.

— Люди зря говорить не будут.

— Э-э-э, вроде ж умная... Я тебе вот что расскажу. — Он устроился в кресле поудобнее. — Жили в прошлом столетии два товарища. Один — сущая «свинья» в старом смысле слова: он вырос из среды, где пахло совсем не розами. Отец — разъездной торговец, семья небогатая, сам с юности работал, и в глазах публики он долго был «грязным» богачом — «барон-разбойник», душитель конкурентов, человек, которого пресса рисовала безжалостным. Это «свинья» не по происхождению, а по репутации и манере.

Второй — «гусь»: шотландский иммигрант, начавший с фабрики, но построивший себе публичный образ благодетеля — библиотеки, фонды, «Евангелие богатства». Гусь — существо, которое умеет подать себя: чистенький, важный, с «благородной» осанкой. Оба они, разные по «породе» и репутации, оказались в одной весовой категории. Их «товарищество» — не дружба, а равенство масштаба. Они стали монополистами в сфере фармацевтики и медицины. И знаешь, кто это были? — Люцифер наклонился ещё ближе и сбавил голос. — Джон Дэвисон Рокфеллер и Эндрю Карнеги.

Я знала о существовании этих американских миллиардеров, но в том ключе, что рассказывал сатана, слышала впервые.

— В то время в Америке медицина была непередаваемо халтурной. Диплом врача можно было купить, не имея образования. Шарлатанов, знахарей, травников и прочих «лекарей» — тьма тьмущая. И вот эти два товарища профинансировали исследования Авраама Флекснера, который в 1910 году опубликовал отчёт о состоянии медицинского образования в стране. После чего были проведены реформы, и более 50% школ были закрыты, а вместе с ними запретили всех шарлатанов, знахарей и лекарей. И медицина стала научной, лабораторной, по немецкому типу, и распространилась по многим странам, включая ещё молодое государство Советский Союз.

— Если в этом переходе не было Меня, подумай, кто тогда там был... — ответил Христос.

— Хорошо. Я признаю Твой приоритет. И тогда получается, что все мои усилия изменить свою жизнь не увенчались успехом, потому что Ты совал палки в колёса? — Иисус только кивнул головой.

Я встала и начала кругами ходить по комнате. Меня злила эта правда, и я ощущала некую благодарность за то, что Он всегда был рядом.

— Но когда я была в церкви, и вся психология была от меня далеко, что-то я не очень ощущала Твои благословения.

— Ответ может тебе не понравиться.

— Ничего, я начинаю привыкать... — приостановилась я, чтобы выслушать очередной вердикт.

— Я ждал твоей духовной зрелости и наблюдал за прогрессом.

— И всё? — я развела руками.

— А чего ты ждала?

Все варианты ответов рассыпались, не озвучившись: Он меня не слышал, я плохо молилась, не о том просила, грех разъединял нас. В конце концов мне оставалось просто согласиться.

— Ну и как? Вызрела? — Подумать, что я согласилась, ещё не значило, что я это действительно приняла, поэтому в голосе присутствовало раздражение.

— Дозреваешь. — Он похлопал меня по плечу и ушёл.

Глава 4. «Тридцать сребреников»

Несмотря на то, что в комнате было тепло, я сидела на диване, поджав к себе ноги и обхватив их руками. Мозг кишел разными мыслями. Я хотела думать, что у меня прекрасные отношения с Иисусом. Но должна сказать, что предъявить свои претензии из чувства боли, дав волю эмоциям, оказалось легче, чем задавать неудобные вопросы. Тогда я кричала Богу, как некогда Давид или Иов. То сейчас я чувствовала себя Никодимом. И сложность моих вопросов была в том, что ответы на них Христос знает. А вот готова ли я услышать их — это совсем другое дело. Сейчас как никогда я понимала смысл высказывания: «Прежде чем задать вопрос, подумай, готов ли услышать ответ». А ещё сложнее может быть то, что Он всегда оставляет за Собой право не отвечать. И именно это сейчас пугало меня больше всего.

— Ты утверждаешь, что имеющее настоящую ценность можно отдать, и оно станет ещё больше. Но в человеческом мире это звучит как красивый лозунг. Мы все научены, что жизнь человека — самое ценное, что может быть, но реальность показывает другое. Скажи, сколько стоит человеческая жизнь?

Не задумываясь ни на миг, Он ответил:

— Тридцать сребреников.

Я вздрогнула. Он знает эту цену на собственном опыте.

— Эта цена предательства Иуды Искариота. Это сумма, полученная за Тебя.

— Ты хочешь сказать, что твоя жизнь или жизнь другого человека больше этой суммы?

— Конечно!

Он посмотрел на меня.

— Должен тебя разочаровать. Сама по себе жизнь ничего не стоит в этом мире. Разве ты купила свою жизнь? По-моему, ты получила её даром.

Моя логика поломалась. Слов не находилось. Возражения и аргументы застряли в горле.

— Что тогда есть сама жизнь? Если люди за неё цепляются. Вы с дьяволом её делите. А Бог её даёт или забирает.

— Мы с дьяволом ведём сражение за душу. Отец Небесный даёт отрезок пути для души, именуемый жизнью. А вот человеку принадлежит право, какой сделать свою жизнь за этот отрезок.

— Но разве человек выбирает свои страдания? Каждый выбрал бы жизнь в достатке и благополучии. Но ни то, ни другое не лежит на прилавке, как в магазине. А падает и часто неожиданно.

— И человек решает, как к этому отнестись.

— Да ладно! А я было надеялась, что Ты скажешь что-нибудь Своё. Это я миллион раз слышала. Добавь ещё про состояние, и Ты — экзистенциальный психолог.

Христос ухмыльнулся, и повисла пауза. С одной стороны, я словно знала, что Он должен сказать, ведь я не раз это говорила. Но я же и знала, что то, что я говорила, не работает. А те, у кого сработало, просто за уши притягивали маломальские совпадения.

— Нет. Я не скажу про нужное состояние изобилия. Ты не сможешь из реальной нужды чувствовать себя достаточно обеспеченной. Я жду от тебя полного принятия своей реальности. И согласия с этим.

В один момент во мне поднялось сопротивление. Я даже стиснула зубы, а мышцы напряглись. Мне стоило усилий промолчать и просто слушать. Нахлынувшие на меня чувства Христос заметил и довольно улыбнулся. Я бы могла сравнить, что и дьявол лезет так же под шкуру, но не совсем так. Того мне всегда хотелось заткнуть, прогнать. Сейчас же мне хотелось слушать.

— А дальше пошли витрины с ценниками, — эта фраза Иисуса вывела меня из напряжения в недоумение.

— Как там говорят психологи, прими себя? — Он вновь улыбнулся. — И тут же предлагают список рекомендаций по саморазвитию. Так?

Я не отвечала, давая понять, что слушаю, кивнула головой. И Христос продолжил:

— А потом тебе как бы между прочим расскажут пример о нескольких клиентах, которые достигли определённых результатов. Только скажи, душа человека в престижном положении дороже души нищего?

Я не отвечала. И тогда Он продолжил:

— Ты и многие другие годами живёте в сопротивлении реальности. Прилагая максимум усилий, чтобы преодолеть разрыв между «как есть» и «чего хочу». Я видел, сколько придумано программ под заголовком «Квантовый скачок» или «переход».

— И что в этом плохого? — спросила я.

— Без Меня не можете сделать ничего.

— А если у человека это получилось?

Глава 3. «Цена ≠ ценность»

Ночь. Тишина. В окна светят уличные фонари. Мы с Иисусом сидим на диване плечом к плечу.
Сейчас мне так близки стали строчки из детской песни моего детства:
«Друг в беде не бросит.
Лишнего не спросит.
Вот что значит настоящий, верный друг».
Я самая обыкновенная женщина без престижного статуса из небольшого села, чувствую себя другом Христа. В моём пространстве сейчас переворачивается выученное богословие. Оказывается, и я могу проявить поддержку Иисусу. Конечно, Христос мог бы справиться и без меня, но Он позволяет проявить к Нему эмпатию.

— Как думаешь, сколько стоит это мероприятие, что мы с тобой посмотрели? — Иисус первым прервал наше молчание.

— Оно стоит бешеных денег. Аренда зала. Оформление. Атрибуты для награждения. Я уверена, что в кулуарах реклама новых продуктов разных экспертов. И по любому был кофе-брейк, а для избранных, возможно, и вип-фуршет. Так что там миллионы, — прикинула я то, что видно невооружённым взглядом.

— Я немного добавлю. Многие присутствующие в зале приехали издалека и оплатили билеты на дорогу. А ещё купили одежду и аксессуары. У кого-то это ювелирные изделия, у некоторых — качественная бижутерия. Но больше половины этих людей попали туда при помощи заёмных средств. Так что можно прибавить банковские проценты. И стоимость этого мероприятия возрастает в разы. — Он говорил это неспеша, словно видел не только всю бухгалтерию, но и последствия. — А в чём была ценность?

— Я сама несколько раз бывала на подобных мероприятиях. И у них же есть и другая сторона. Кто-то впервые посетил новый город. Побывал в кругу единомышленников. Зарядился энергией...

— Какой? — прервал мои перечисления Христос.

— Нууу... Я думаю, позитивной.

— Ты сейчас Меня или себя пытаешься обмануть?

— Тебя не обманешь. Выходит, что себя. — Жар подступил к моим щекам и ушам.

— И многие присутствующие в этом зале также обманывают себя. А потом пойдут обманывать других. Выставляя в сеть самые удачные селфи и купленные у рилсмейкеров, нанятых на мероприятие, видео.

— Но как тогда выглядит настоящий праздник?

— Так, чтобы у тебя была свобода быть, а не казаться. Где ты получаешь больше, чем выкладываешь. Тогда это праздник. Разве ты не чувствуешь фальшь, когда слышишь фразу: «Это того стоило»? Те, кто действительно получил ценность, не убеждают ни себя, ни других в этом. Они делятся самой ценностью, потому что она есть. Или хранят её молча, чтобы не расплескать. Остальные же зарабатывают на этой мишуре, вовлеченные в коммерцию.

Христос встал и, подойдя к столу, взял ту самую кружку, что я подарила дочери в Москве.

— Сколько стоила эта кружка в магазине?

— Не помню точно, рублей двести пятьдесят, триста, — я слегка пожала плечами.

— А что она значит для тебя сейчас?

Мой подбородок неожиданно задрожал, а на глаза навернулись слёзы.

— Она мне очень дорога.

— Но она же пуста. — Он перевернул её, держа в руке, показывая отсутствие содержимого.

— Не важно, что в ней. Она — мостик в моих отношениях с дочерью.

Он, безусловно, понимал мои чувства. Но продолжил:

— А сколько стоит твоя книга?

Я немного опешила и, переключившись, сказала:

— На «Литрес» 399 рублей. На маркетплейсах будет дороже, но это только от комиссии платформы.

— А сколько стоит её содержание?

— Оно не оценивается... — Я развела руками, желая возмутиться, но остановилась, задумавшись о ценности всего пережитого мной с учётом того, что не вошло на мои страницы.

— Именно поэтому настоящая ценность не продаётся. Её можно лишь отдать. И от этого она приобретёт ещё большую цену.