Глава 5. «Запретный плод»
Несколько дней я присматривалась к своей реальности, с которой сражалась несколько лет, а вернее, всю жизнь. Не помню, когда в последний раз моя гордость подвергалась такому натиску. Я смотрела на потолок из неоструганных досок и убеждала себя полюбить его. Принятие факта, что матовые белоснежные натяжные потолки у кого-то — это составляющая их пути, а эти доски — моего, было невыносимым. И это не делало меня хуже или лучше других людей. При таких размышлениях мне не просто хотелось реветь — мне хотелось выть. В моей эгоистичной природе просто не укладывалось, как любящий Бог уготовил для меня такой отрезок жизни. Я очень старалась сдаться. Но разумное видение этого сопротивлялось. Сама того не ожидая, я начала молиться иными языками. Эту молитву невозможно передать словами, она не повторяется и не поддаётся логике и контролю. Эти звуки просто журчащим ручейком поднимаются ввысь к престолу благодати в образном представлении.
— Ну и чем ты занимаешься?
Не открывая глаз, я понимала, чей это голос. Этот змей появляется в тот момент, когда совсем этого не ожидаешь. Я не боялась его. Молитва ровно струилась, внутреннее напряжение спадало. Я словно переходила в новую реальность со старыми декорациями. Когда я открыла глаза, дьявол сидел в кресле и читал мои рукописи.
— Хорошо пишете, — сказал он с явным пренебрежением и отвернулся от экрана.
— Тебе когда-нибудь было досадно, что у тебя нет возможности покаяться? — спросила я, не знаю для чего.
— А-ха-ха-ха. Мне и так прекрасно живётся. — Он вновь окинул взглядом мою комнату и добавил: — А вот у тебя ничего не меняется, всё та же убогость.
— А мне нравится у Бога ость, — произнесла я, оглядывая свои хоромы.
— О-о-о, надо же, какое смирение и достоинство. Ты думаешь, я тебе поверил? — наклонившись в мою сторону, спросил дьявол.
— Ну, вера вообще не твой конёк, так что я и не надеялась.
— Вот нравишься ты мне своей прямотой. Зря ты с психологией завязала. Мы бы э-э-эх, чего бы намутили. — Он махнул сжатым кулаком согнутой руки перед собой.
— Гусь свинье не товарищ.
— Ты действительно так думаешь? — Сатана посмотрел с загадочной улыбкой.
— Люди зря говорить не будут.
— Э-э-э, вроде ж умная... Я тебе вот что расскажу. — Он устроился в кресле поудобнее. — Жили в прошлом столетии два товарища. Один — сущая «свинья» в старом смысле слова: он вырос из среды, где пахло совсем не розами. Отец — разъездной торговец, семья небогатая, сам с юности работал, и в глазах публики он долго был «грязным» богачом — «барон-разбойник», душитель конкурентов, человек, которого пресса рисовала безжалостным. Это «свинья» не по происхождению, а по репутации и манере.
Второй — «гусь»: шотландский иммигрант, начавший с фабрики, но построивший себе публичный образ благодетеля — библиотеки, фонды, «Евангелие богатства». Гусь — существо, которое умеет подать себя: чистенький, важный, с «благородной» осанкой. Оба они, разные по «породе» и репутации, оказались в одной весовой категории. Их «товарищество» — не дружба, а равенство масштаба. Они стали монополистами в сфере фармацевтики и медицины. И знаешь, кто это были? — Люцифер наклонился ещё ближе и сбавил голос. — Джон Дэвисон Рокфеллер и Эндрю Карнеги.
Я знала о существовании этих американских миллиардеров, но в том ключе, что рассказывал сатана, слышала впервые.
— В то время в Америке медицина была непередаваемо халтурной. Диплом врача можно было купить, не имея образования. Шарлатанов, знахарей, травников и прочих «лекарей» — тьма тьмущая. И вот эти два товарища профинансировали исследования Авраама Флекснера, который в 1910 году опубликовал отчёт о состоянии медицинского образования в стране. После чего были проведены реформы, и более 50% школ были закрыты, а вместе с ними запретили всех шарлатанов, знахарей и лекарей. И медицина стала научной, лабораторной, по немецкому типу, и распространилась по многим странам, включая ещё молодое государство Советский Союз.