Ох уж эти детки! Психолог для подростков

Почему мы и наши дети так склонны к залипанию в телефоне-планшете-компьютере?
❤
️Первое, что обычно вспоминают: быстрый дофамин, минимум усилий, прокрастинация и всё такое. Не надо особо думать, листаешь рилсики, там что-то интересное или смешное – получаешь приятные эмоции, или прыгаешь-стреляешь-бродишь в игрушке, и тебе становится спокойнее и легче. И привычка формируется, и соцсети специально так настраивают, чтобы мы подольше там зависали. Это всё понятно, сто раз обсуждали, и не очень-то интересно, если честно. Потому что ну не телефон, будет что-то другое, человек вообще существо такое, склонное к прокрастинации и быстрому получению удовольствия. И да, у детей с контролем всё хуже, чем у взрослых, и да, контроль со стороны родителей нужен, разумные ограничения тоже, с этим никто не спорит.

Но давайте теперь про интересное – про психологию, мы же для этого здесь собрались 😊

Что такое телефон-компьютер для современного подростка?
Пожалуй, самое важное – это место общения с друзьями. Практически все современные дети общаются в интернете – мы встречались с друзьями во дворе, а они вместе играют онлайн. Зависают в чатах – мы раньше висели часами на телефонах с подружками, и они тоже – просто формат изменился. Обсуждают свои игры, любимых блогеров, рилсы и мемы.

Телефон для подростка – это не просто телефон, это его окно в мир. Если его забрать, он выпадает из контекста общения, и для него это страшно и очень обидно. В подростковом возрасте социализация крайне важна, им и так непросто выстраивать отношения со сверстниками, а тут еще дополнительные препятствия.

Часто в телефоне человек (и подросток, и взрослый) расслабляется – это предсказуемая, безопасная среда, не требующая особых усилий позволяющая разгрузить мозг. То, что надо человеку, просидевшему 7 уроков в школе, а потом еще пару часов делавшему домашку с репетиторами. Собственно, взрослые после работы тоже зачастую не прочь бездумно полистать ленту в телефоне. И это нормально.

А вот проблему я вижу тогда, когда чрезмерная тяга к телефону или компьютерным играм является побегом в виртуальную жизнь из реальной. И она не решается запретом телефона/компа. Я не раз слышала истории про то, что вот у ребенка отобрали гаджет, и теперь он практически круглосуточно с книгами или маниакально часами Лего собирает. Круто же? Книги – это намного лучше телефона! А Лего еще и тренирует мелкую моторику. И я даже не спорю, книги – это прекрасно, и кругозор развивает, и грамотность, и речь, и фантазию и т.д. Речь не про книги, а про ребенка. Которому почему-то плохо в реальном мире. И он ищет, куда ему сбежать: телефон, компьютер, книга, а потом – зависимости...

Чем привлекательны компьютерные игры для ребенка? Он там сильный, смелый, ловкий, успешный, влиятельный. Если игра онлайн, то него есть соратники, с которыми он заодно, его команда. А в реальной жизни? Есть ли у него друзья? Может ли он занять себя без телефона (да, этому тоже надо учиться)? Есть ли у него увлечения, которые приносят ему удовольствие? Насколько он успешен? Насколько ему легко общаться и дружить? Или он чувствует себя никчемным неудачником?

Понимаете, главный вопрос не про вред гаджетов, а про то, как себя чувствует ваш ребенок в его собственной жизни. Что у него не ладится? И как мы можем ему помочь?
Прежде чем объявлять войну гаджетам, стоит хотя бы попытаться разобраться, что же делает их такими привлекательными для вашего ребенка. Почему он часами сидит в телефоне, раздражается, когда его просят отложить устройство, откладывает уроки и не хочет заниматься другими делами? Что именно он там получает: общение, признание, возбуждение, чувство принадлежности, возможность не сталкиваться с неприятными переживаниями? Что он чувствует, когда убирает или у него отбирают телефон? Почему ему от этого плохо?
И с этого и надо начинать разбираться ❤️

Почему я считаю глупым и вредным совет «Просто отберите телефон у ребенка»?

Один из самых популярных и бессмысленных советов в ответ на любые жалобы родителей на ребенка: забрать телефон, планшет, компьютер. И всё, сразу волшебным же образом ребенок «починится» – и поведение исправится, и отличником станет, и золотые медали по всем видам спорта получит. 20 лет назад же ни у кого телефонов не было и все были умнички и отличники-гении.

Как не были? 🫣

Для меня абсолютный ред флаг любого детского, а тем более подросткового специалиста – невролога, психолога и пр. – это когда их первый совет: ограничить, а лучше полностью отобрать гаджеты. Во-первых, потому что дело практически никогда не в гаджетах. Во-вторых – потому что в современных реалиях это не особо выполнимо. И соответственно получается, что такой «прекрасный» специалист всё так ловко и быстро решил, а теперь родители сами виноваты, что не отобрали.

Ко мне на консультации регулярно приходят семьи, воюющие на тему гаджетов. Родители, которые испытывают огромное чувство вины (спасибо чудо-специалистам и комментаторам, о которых я говорила выше), признаваясь, что они всё же дают детям телефоны. Дети, которых убедили, что у них зависимость, и их надо лечить. Подростки, у которых к их валу типичных подростковых проблем еще добавляются постоянные ссоры с родителями из-за телефонов, трудности в общении с друзьями из-за ограничений доступа к чатам и играм – да-да, современные дети общаются и дружат именно там, в интернете, такова современная реальность, и мы ее не изменим.

Если ребенок чрезмерно зависает в телефоне – зачастую проблема не в телефоне. А в его реальной жизни, от которой он сбегает в жизнь в виртуальную.

А возможно, он так отдыхает и расслабляется (так же, как и вы, не так ли?) Это может быть связано с тем, что он не умеет себя развлечь иначе. Да, пресловутый быстрый дофамин никто не отменял, иногда телефон – это просто привычный способ отдыха и развлечения. Если при этом в жизни есть другие развлечения и увлечения, то возможно, это и вовсе не проблема.

❓Что делать-то?

Разбираться не с симптомом, а с корнем проблемы. Искать причины, почему ребенок так держится за свой телефон, что у него не складывается в реальной жизни, что его тревожит, пугает, от чего он убегает, ныряя в игры и тик-ток. Есть ли у него друзья в реальной жизни? Успешен ли он? Справляется ли он со своими сложностями? Чувствует ли он, что в состоянии управлять своей жизнью, принимать решения (многие подростки как раз в играх находят это чувство, что они решают, управляют, влияют). Что для него так важно в виртуальной жизни?
Подозреваю, что если начать рассматривать вопрос с этой точки зрения, ответы могут вас удивить.

И главный вопрос: какую мы предлагаем замену? Просто запретить доступ в интернет, забрать телефон – это почти гарантированный способ испортить отношения и повысить уровень тревожности и агрессии у ребенка. Это не поможет ребенку избавиться от его трудностей, просто лишит привычного способа с ними справляться.
Задача родителей не выиграть войну за телефон. Я вообще против войн с близкими, я – за то, чтобы договариваться, слушать и – главное – слышать друг друга. Наша задача заключается в том, чтобы понять, что же происходит с ребенком и как помочь ему сделать его жизнь такой, из которой не захочется сбегать.

P.S. Разумеется, я понимаю, что есть разумные ограничения, родители следят за режимом, за учебой, и в случаях, когда ребенок вместо сна или выполнения домашки сидит в телефоне – нет ничего критичного в том, чтобы проявить родительскую власть и обозначить разумные границы. Но именно что – разумные! А не просто «запрещать и не пущать» по причине абстрактной вредности. Кстати, помните, в наше время книжки многим запрещали много читать? «Потому что глаза испортим» 😉

Конечно, в коротком посте невозможно охватить такую объемную тему целиком, думаю, будет еще продолжение. Задавайте вопросы, пишите свое мнение, что будем делать с нашими детьми и их телефонами?

Деньги как язык отношений: как «я тебе даю» превращается в «ты мне должен»

Деньги – это не только средство обмена и мера стоимости товаров и услуг, но и способ регулировать зависимость, власть, близость и дистанцию, а также собственную ценность в отношениях. Деньги оказываются своеобразной валютой не только в рыночных отношениях, но и в личных.

Вот несколько простых примеров:

«Я тебя содержу – значит ты обязана подчиняться», «Я не могу просить деньги просто так, только если заслужил», «Мне нужны деньги, чтобы чувствовать себя независимым», «Если я мало зарабатываю, чувствую себя неудачником, ничтожеством», «Я помогаю финансово своим близким, чтобы чувствовать себя нужным», «Когда мне помогают деньгами, я чувствую себя обязанным».

Во всех этих случаях вопрос денег интересен тем, что становится языком отношений. Мы можем сказать человеку: «Я тебя люблю, я о тебе забочусь», а можем – перевести сумму на карту. Мы можем сказать: «Я на тебя злюсь», а можем – «забыть» оплатить услугу или не дать денег, которые обещали. Можем сказать родителям: «Я от вас не завишу», а можем выйти на работу и действительно стать независимым.

В этом контексте очень интересно рассмотреть вопрос финансов в отношениях детей и родителей.
Пресловутая сепарация зачастую очень болезненно переживается родителями в контексте потери связи с ребенком, потери власти и контроля над ним. И нередко самый простой и доступный инструмент управления бунтующим ребенком оказывается именно в сфере финансов. Ребенок материально зависит от родителей, это очевидный факт. Но так же понятно, что содержать можно по-разному. Кормить можно макаронами и супом, а можно – водить в рестораны и покупать ему домой деликатесы. Одежду можно покупать на распродажах самую дешевую, а можно – в дорогих магазинах. Телефон может быть самым примитивным (или вообще отсутствовать), а может – последним айфоном. И так далее.
И на любой бунт со стороны подростка родитель может ответить: «Пока живешь за мой счет, будешь делать то, что я говорю». Тут сложно что-то противопоставить и даже, честно говоря, прекрасно можно понять – надо же хоть как-то на него влиять 🙁

Проблема начинается тогда, когда деньги становятся не только средством обеспечения, но и своеобразным рычагом, который удерживает подростка в позиции ребенка: финансовая зависимость используется для отмены взросления. И чем больше подросток хочет автономии, тем сильнее родитель может усиливать финансовый контроль.
И тогда ребенок усваивает довольно специфическую модель отношений: «Чтобы что-то получить, я должен соответствовать». А дальше из этого нередко может вытекать: «Чтобы обо мне заботились, я должен быть хорошим, послушным» 🥹

Второй частый аспект в этой истории: забота превращается в инвестицию, которая должна окупиться послушанием. Родитель как будто бессознательно предъявляет счет. А ребенок оказывается не просто получателем помощи, а должником, причем этот долг невозможно погасить – нет никакой конкретной суммы, которая покроет ««После всего, что я для тебя сделала…» Это «всё, что я для тебя сделала» перерастает в требование благодарности, лояльности, послушания, эмоциональной близости – навечно!

Нередко за финансовым контролем скрывается не любовь к порядку и не забота о будущем ребенка, а бессознательная тревога перед его взрослением и собственной потерей значимости, взросление ребенка переживается как угроза.

Так что деньги в детско-родительских отношениях – это еще и вопрос сепарации. Можно выделить два полюса: 1) работать над тем, чтобы ребенок стал финансово независимым как можно раньше; 2) максимально долго содержать и помогать. И то, и то – как любые крайности – имеет свои яркие минусы. Я бы сказала, что задача здесь заключается в том, чтобы постепенно превращать финансовую зависимость повзрослевшего ребенка из инструмента контроля в опору для автономии, когда деньги становятся не инструментом удержания, а инструментом постепенного отделения.
Самый здоровый вариант звучит примерно так: «Я могу тебе помочь, но помощь не означает, что ты теперь принадлежишь мне и обязан мне» ❤️

Хотим ли мы, чтобы наши дети были сильными, целеустремленными, уверенными в себе, могли за себя постоять и говорить нет? – Конечно!
Нравится ли нам быть теми людьми, на которых отрабатываются эти навыки? – Не особо…
Хотим ли мы, чтобы они умели находиться в гармоничных отношениях, теплых и близких, но без зависимости и надрыва? – Разумеется.
Можем ли мы что-то для этого сделать? – Очень многое. Но как же это сложно!
Я довольно часто слышу жалобы от родителей на их подростков, и жалобы эти довольно типичны:
Хамит. Повышает голос. Игнорирует разумные советы. Не считается с родительскими требованиями. Родители для него не авторитет. Сложно договориться. Ничего не рассказывает.
И так день за днем, постоянно. Это сложно выносить. Бесит, обижает, ранит. Больно смотреть, как он совершает очевидные ошибки просто по глупости – и отказывается от родительской помощи и опыта.
Я очень сочувствую родителям, правда. Это действительно трудный период. И в то же время – это нормальное поведение. Бесячее, невежливое, но нормальное – с точки зрения формирования идентичности. Из вашего ребенка сейчас вылупляется взрослая отдельная личность. И этот процесс зачастую бывает болезненным и тяжелым для всех участников процесса.
Подростковая сепарация – это не просто обучение самостоятельности. Это сложная внутренняя работа по формированию собственного Я при сохранении эмоциональной связи с близкими.
Чтобы стать отдельным, подростку в каком-то смысле необходимо психически «отодвинуть» родителей:
🔴перестать воспринимать их как безусловно правых и всезнающих;
🔵перестать полностью опираться на их оценки;
🟢увидеть в них обычных, несовершенных людей – со своими слабостями, ограничениями, желаниями и ошибками.
Еще вчера ребенок смотрел на родителей снизу вверх, они были для него самыми-самыми. И вот наступает подростковый период, и ребенок начинает активно искать в родителях недостатки. Он спорит, обесценивает, раздражается и раздражает, закрывается, демонстративно отвергает советы.
Важно понимать, что это не про то, что он не любит и не уважает. Агрессия в процессе сепарации имеет свою функцию – служит тому, чтобы разрушить прежнюю зависимую позицию. Подростку нужно перестать быть маленьким ребенком рядом с большим и всезнающим взрослым.
Родительская задача в этот период – выдержать агрессию подростка, не разрушив отношения и не разрушив самого подростка в ответ.
Если в ответ на свои попытки отделиться, он слышит: «Пока ты живешь в моем доме, ты будешь делать, как я сказал!», «Мал еще спорить с родителями», «Сначала вырасти, потом будешь высказываться», то у подростка остается меньше пространства для постепенного формирования собственной субъектности.
В то же время если родитель вообще не способен обозначать границы, выдерживать конфликт и оставаться взрослым, подросток оказывается в ситуации, где ему приходится слишком рано занимать взрослую позицию.
Период сепарации подростка – это не про отказ от границ и безусловное разрешение творить, что он хочет. Здесь нужен плавный переход от контроля к отношениям между двумя отдельными субъектами. В которых конфликт не равен разрыву отношений. В которых несогласие, злость, яркие чувства, отдельность и собственное мнение имеют полное право на существование, и никто не разрушается при этом.
Это очень сложно: не требовать от подростка благодарности за то, что мы его растили, не воспринимать его отделение как личное отвержение и не пытаться вернуть прежнюю близость любой ценой. Но это именно то, в чем ваш мятущийся ребенок сейчас особо остро нуждается ❤️
Напоминаю, что ко мне можно обращаться по любым вопросам, касающимся детско-родительских отношений, я работаю с подростками и консультирую родителей.

Начало ⬆️
В этот момент очень важно разделить свое желание помочь с реальной необходимостью ребенка в помощи. Иногда самой лучшей помощью ребенку в его взрослении будет «отстать» от него. Но при этом есть обратная крайность – полностью исчезнуть из жизни выросшего ребенка. Сепарация – это не про разрыв отношений. Это постепенный переход от «я всё за тебе решу и сделаю» к «я могу быть рядом, помогать и поддерживать, но решения принимаешь ты и свою жизнь ты живешь самостоятельно».

Это очень трудно, порой невыносимо, сама как мама через это постоянно прохожу. Но другого пути я не знаю. Если чувствуете, что не справляетесь, обращайтесь – будем разбираться вместе ❤️

Вечный вопрос: не сильно ли мы опекаем взрослеющих детей? И почему это происходит?

Большинство современных родителей выросли в не самое спокойное и безопасное время. Сами уходили в школу и возвращались из нее – с ключом на шее. Сами ездили на автобусах или трамваях, ни о каких детских такси и автонянях тогда не слышали. Не говоря уже о мобильниках, геолокациях, пуш-уведомлениях в телефоне: «ребенок зашел в школу/ребенок получил обед/ребенок вышел из школы». А еще ребенка могли посадить в поезд, идущий к бабушке в деревню, в июне и забрать обратно в августе. И как-то это всё казалось нормальным.

Как же так получилось, что сейчас мы так вовлечены в жизнь ребенка, контролируем буквально всё: от учебы до общения, интересов, чтения, игр, друзей, сколько минут он провел на улице, а сколько – в телефоне, ищем взрослым детям работу, друзей, партнеров, психологов?

Опыт собственной детской автономии не обязательно приводит к способности спокойно отпускать своих детей. Нередко происходит обратное (что мы и наблюдаем): человек, который справился сам, помнит, как ему было тяжело, страшно, одиноко, и не хочет, чтобы его ребенок проходил через это. И родительство становится своеобразной попыткой переиграть собственное детство: «У моего ребенка будет всё то, чего не было у меня» – ребенок получает в избытке внимание, безопасность, доступность взрослого, помощь, контроль, эмоциональную включенность.

Еще одна распространенная причина такой гиперопеки – повышенная тревожность. Что вообще неудивительно в наше-то время. Во-первых, у нас куда больше возможностей контролировать детей, чем было у наших родителей. И сложно не поддаться этому соблазну. Во-вторых, сейчас куда больше информации, а «многие знания – многие печали». Мы ежедневно слышим страшные новости про то, как ребенка сбила машина, напал хулиган или кто похуже, какой-то ребенок потерялся, другой утонул, выпал из окна, попал под поезд… Тревога захлестывает, и самый простой способ с ней справиться – контроль, контроль, еще больше контроля.

Для нормального развития ребенку необходимо постепенно раз за разом проходить путь от «я сам» – «я ошибся» – «я справился с последствиями ошибки» – «я готов снова попробовать». Но тревожный родитель стремится защитить ребенка от ошибки и столкновения с ее последствиями: предупреждает, напоминает, проверяет, вмешивается, решает. В итоге ребенок не может стать самостоятельным, а это, в свою очередь, подпитывает родительскую уверенность, что без него никак. Замкнутый круг.

Очень частая жалоба родителей: «Ребенок несамостоятельный, безответственный, безынициативный, ничего не хочет и ничем не интересуется. А я страшно устал тащить на себе великовозрастную деточку».
При этом догадываетесь, что я слышу в ответ, когда осторожно предлагаю дать ребенку больше свободы и поменьше его контролировать?
Да, родитель, конечно, хочет самостоятельного ребенка, но ему трудно выдерживать ту самостоятельность, которая может оказаться не такой, какую родитель себе представлял.
Получается весьма противоречивое желание: мы мечтаем, чтобы дети были взрослыми и самостоятельными, но такими взрослыми, которые принимают правильные решения, остаются в зоне досягаемости и не слишком сильно выходят из-под родительского контроля.

Какую же функцию выполняет эта опека для самого родителя?
В первую очередь, конечно, видится, что есть трудность перенести отделение другого. Пока ребенок нуждается в родителе, родитель чувствует свою значимость и влияние. Когда ребенок становится отдельным субъектом со своими решениями, ошибками, рисками и желаниями, родителю приходится выдерживать тревогу и собственное бессилие, связанное с невозможностью управлять его жизнью. И тогда помощь может незаметно превращаться из поддержки в способ регулировать собственную родительскую тревогу и избегать разрушения иллюзии всемогущества.
Продолжение ⬇

Как я перепутала аэропорты и при чем тут бессознательное и сепарационная тревога

Моему сыну 9 лет. И впервые за всё это время мы с мужем собрались провести три дня только вдвоём - полететь на выходные в Санкт-Петербург, оставив ребёнка с дедушкой. Я мечтала об этом путешествии, мне очень нужен был этот отдых, я обожаю Петербург, мы почти 10 лет не путешествовали с мужем вдвоём...💕

И вот приезжаем в Шереметьево, подходим к турникету, где сканируется посадочный, и мне сообщают: "Вылет из другого аэропорта". За секунду промелькнули неверие, удивление, паника. Смотрю на посадочный (который я лично накануне печатала, билеты тоже выбирала и покупала я), а там крупно так написано, что вылет из Внуково 🫣

Разумеется, как психоаналитик я не могу оставить такое без внимания, особенно, учитывая, что мне это абсолютно не свойственно. Я очень ответственная, контролирующая (даже чрезмерно), собранная, всё по несколько раз перепроверяю 🧐

Но при этом, как, наверное, любой матери, мне было довольно тревожно вот так взять и бросить ребенка на три дня 😉 Тем более впервые. И бессознательно я чуть не сорвала нам поездку.

Сепарационная тревога - сложное многогранное явление, и разобраться с ней только усилием воли практически нереально. И чем она сильнее, тем больше мы совершаем поступков, порой, весьма неразумных и кажущихся далекими от наших сознательных желаний.

Если она побеждает, дети не могут сепарироваться от родителей. Родители не могут отпустить детей. Взрослые люди душат вниманием, заботой, переходящими в навязчивость, своих партнеров. Всё это в итоге, как ни парадоксально, разрушает отношения, хотя цель-то обратная - эти отношения поддержать. И очень мешает жить. А разбираться с ней приходится долго в терапии. Хотя, как видите, меня вот 8 лет личного психоанализа не уберегли 🙂

Давайте, что ли, делиться историями факапов из путешествий? ✈️

Без чувств: почему иногда реакцией на тяжелую ситуацию становится равнодушие?
В сериале «Пациенты» есть одна интересная история: Алекс, пилот, который участвовал в бомбардировке в Ираке – сбросил бомбу на школу, там погибли дети, признается своему психотерапевту, что не чувствует по этому поводу ни вины, ни сожаления: «Я просто выполнял приказ».

Иногда в обычной жизни происходит похожее: например, умер близкий человек – а чувств по этому поводу нет никаких. Или человек длительно живет в ситуации дистресса, вроде бы адаптировался, но при этом замечает, что у него пропали все чувства и эмоции – и он не может понять, с чем это связано?

Это про бесчувственность? Вот такой человек ужасный – убил несколько десятков детей или похоронил близкого – и ему плевать? Конечно же, нет.

Это ситуация, когда чувство оказалось психически недоступным, изолированным от сознательного переживания. Появляется разрыв между «я знаю о событии» и «я чувствую вину /боль /горе / злость». Здесь можно говорить об изоляции аффекта: содержание события сохраняется, но эмоциональный компонент от него отделяется. Иногда рядом с этим возникает и расщепление: противоречивые переживания не могут быть одновременно признаны как принадлежащие одному человеку и одному объекту. Психика как будто говорит: это слишком много, чтобы пережить целиком. Поэтому переживание разделяется на части.

И человек приходит к психотерапевту, чтобы понять, что с ним происходит, почему он ничего не чувствует. В процессе работы обычно открываются очень интересные вещи:

Алекс не чувствует вины, но почему-то вскоре у него случается инфаркт.

Подросток, похоронивший отца, не чувствует горя, но почему-то вскоре после похорон начинаются бессонница, панические атаки, атопический дерматит.

Ребенок, уехавший с родителями в эмиграцию, радуется новой стране, говорит, что совсем не ощущает тоски по старой жизни, легко адаптируется. Но почему-то именно после эмиграции у него меняется характер, он становится необщительным, отказывается выходить из дома, общаться с людьми, появляются эпизоды селфхарма.

Школьник, оказавшийся в ситуации буллинга, справился, его перевели в другую школу, всё наладилось. Он уже думать забыл, обзавелся новыми друзьями, всё у него наладилось. Но «совершенно случайно» именно в этот период стартует жесточайшее РПП.

Симптом иногда становится тем важным, где начинает проявляться то, что человек пока не может пережить и выразить непосредственно. То, что невозможно сказать словами, может проявляться через бессонницу, тревогу, телесное напряжение, компульсивные действия, нарушения поведения.
Так что, когда человек «ничего не чувствует» в ситуации, когда ожидаются сильные чувства, можно заподозрить, что так психика защищается от того, чтобы сталкиваться с тем, что в данный момент оказывается слишком болезненным, противоречивым или непереносимым. И нередко, если мы начинаем исследовать, что же происходит с человеком – выясняется, что что-то всё же происходит, просто неявно, и не всегда можно установить четкую причинно-следственную связь. Но ничто не проходит бесследно, и если мы не можем выразить наши чувства словами, прожить их, интегрировать, они будут искать путь, как проявиться иным путем: в симптоме, действиях, изменении поведения или в отношениях.
Именно поэтому в стрессовой ситуации, даже если вам кажется, что вы или ваш ребенок, прекрасно справляетесь, имеет смысл получить поддержку специалиста – так можно помочь себе и своей психике пройти этот путь с наименьшими потерями
🐈‍⬛

ТОСКА ПО НЕСБЫВШЕМУСЯ
В книгах моего любимого автора Макса Фрая встречается очень интересное понятие: тоска по несбывшемуся. Автор упоминает валлийское слово hiraeth, обозначающее глубокую, невосполнимую тоску по месту, времени или состоянию, которые утрачены или, возможно, никогда не существовали.

Тоска по несбывшемуся — это не совсем ностальгия. Ностальгия направлена на то, что было, это желание вернуться обратно в то место, состояние, отношения, где было хорошо. А здесь человек тоскует по тому, чего у него никогда не было: по другой жизни, другому себе, другому миру, любви, которая могла бы случиться, месту, в котором он никогда не жил.

А вот здесь начинается самое интересное: стирается привычная граница между утратой и отсутствием.
Обычно мы понимаем тоску так: было → потерялось → тоскую → хочу вернуть.
Но тоска по несбывшемуся устроена иначе: не было → могло быть → не случилось → тоскую.

И это особый вид психического переживания: мы горюем не о реальном объекте, но о возможности. В психоаналитической парадигме объект желания не обязательно совпадает с реально существовавшим человеком или событием.

Можно хотеть:
▪️отношений, которых никогда не было;
▫️родителей, которые бы были более любящими, заботливыми, зрелыми;
▪️ребенка, которого не родили или наоборот: жизни без уже рожденного ребенка;
▫️семьи, которой не сложилось;
▪️профессиональной жизни, которую не выбрали;
▫️себя самого – того, каким мог бы стать…

И здесь возникает парадокс: как оплакать то, чего никогда не было? 😳

У реальной утраты есть воспоминания. Можно сказать: «это было, а теперь этого нет, и мне горько». У несбывшегося нет прошлого, но у него есть психическая реальность. Человек может совершенно реально страдать по жизни, которая существовала только как возможность.

Несбывшееся связано с фантазией. Фантазия организует желание. Она показывает субъекту возможную сцену: что было бы, если бы тогда… И дальше возникает бесконечное пространство альтернатив:
если бы я не ушла;
если бы он выбрал меня;
если бы я решилась;
если бы мы встретились раньше;
если бы родители были другими;
если бы тогда я знал то, что сейчас знаю…

Желание возникает не потому, что существует конкретная вещь, которую осталось только получить. Оно структурируется вокруг отсутствия. И даже исполнение желания иногда не останавливает эти фантазии, потому что их источник находится глубже конкретного объекта.

А несбывшееся становится почти идеальным объектом для желания именно потому, что его невозможно окончательно получить. То, чего не было, нельзя проверить. Мы никогда не узнаем, как на самом деле сложилась бы эта альтернативная жизнь. Поэтому фантазия получает практически неограниченную власть.
Именно поэтому несбывшаяся жизнь может постепенно становиться совершенной. Возникает опасная иллюзия, что там я был бы счастлив, а сейчас уже ничего не исправить. Психика совершает здесь маленькую подмену: возможность превращается в воспоминание. То есть то, что никогда не произошло, начинает переживаться почти как потерянное.

И тогда человек уже не просто говорит: «Мне жаль, что этого не случилось».
Он переживает: «Я потерял то, что могло быть моей жизнью» – и это гораздо более сложная форма горевания.

Это тоска не о том, чего лишились, а о том, кем могли бы стать, если бы наша жизнь сложилась иначе.
И когда мы разбираем эти фантазии в психотерапии, основная задача не в том, чтобы убедить себя, что несбывшегося не существует. А в том, чтобы попытаться обнаружить: о чем именно я тоскую? По конкретному человеку? По отношениям? По месту? По возможности? По душевному состоянию?
Или по другому себе – тому, каким я мог бы стать в другой жизни?
Потому что нередко за тоской по тому, чего не случилось, скрывается гораздо более важное: сожаление о той части себя, которой так и не удалось случиться ❤️

Без чувств: почему иногда реакцией на тяжелую ситуацию становится равнодушие?
В сериале «Пациенты» есть одна интересная история: Алекс, пилот, который участвовал в бомбардировке в Ираке – сбросил бомбу на школу, там погибли дети, признается своему психотерапевту, что не чувствует по этому поводу ни вины, ни сожаления: «Я просто выполнял приказ».

Иногда в обычной жизни происходит похожее: например, умер близкий человек – а чувств по этому поводу нет никаких. Или человек длительно живет в ситуации дистресса, вроде бы адаптировался, но при этом замечает, что у него пропали все чувства и эмоции – и он не может понять, с чем это связано?

Это про бесчувственность? Вот такой человек ужасный – убил несколько десятков детей или похоронил близкого – и ему плевать? Конечно же, нет.

Это ситуация, когда чувство оказалось психически недоступным, изолированным от сознательного переживания. Появляется разрыв между «я знаю о событии» и «я чувствую вину /боль /горе / злость». Здесь можно говорить об изоляции аффекта: содержание события сохраняется, но эмоциональный компонент от него отделяется. Иногда рядом с этим возникает и расщепление: противоречивые переживания не могут быть одновременно признаны как принадлежащие одному человеку и одному объекту. Психика как будто говорит: это слишком много, чтобы пережить целиком. Поэтому переживание разделяется на части.

И человек приходит к психотерапевту, чтобы понять, что с ним происходит, почему он ничего не чувствует. В процессе работы обычно открываются очень интересные вещи:

Алекс не чувствует вины, но почему-то вскоре у него случается инфаркт.
Подросток, похоронивший отца, не чувствует горя, но почему-то вскоре после похорон начинаются бессонница, панические атаки, атопический дерматит.
Ребенок, уехавший с родителями в эмиграцию, радуется новой стране, говорит, что совсем не ощущает тоски по старой жизни, легко адаптируется. Но почему-то именно после эмиграции у него меняется характер, он становится необщительным, отказывается выходить из дома, общаться с людьми, появляются эпизоды селфхарма.
Школьник, оказавшийся в ситуации буллинга, справился, его перевели в другую школу, всё наладилось. Он уже думать забыл, обзавелся новыми друзьями, всё у него наладилось. Но «совершенно случайно» именно в этот период стартует жесточайшее РПП.
Симптом иногда становится тем важным, где начинает проявляться то, что человек пока не может пережить и выразить непосредственно. То, что невозможно сказать словами, может проявляться через бессонницу, тревогу, телесное напряжение, компульсивные действия, нарушения поведения.

Так что, когда человек «ничего не чувствует» в ситуации, когда ожидаются сильные чувства, можно заподозрить, что так психика защищается от того, чтобы сталкиваться с тем, что в данный момент оказывается слишком болезненным, противоречивым или непереносимым. И нередко, если мы начинаем исследовать, что же происходит с человеком – выясняется, что что-то всё же происходит, просто неявно, и не всегда можно установить четкую причинно-следственную связь. Но ничто не проходит бесследно, и если мы не можем выразить наши чувства словами, прожить их, интегрировать, они будут искать путь, как проявиться иным путем: в симптоме, действиях, изменении поведения или в отношениях.

Именно поэтому в стрессовой ситуации, даже если вам кажется, что вы или ваш ребенок, прекрасно справляетесь, имеет смысл получить поддержку специалиста – так можно помочь себе и своей психике пройти этот путь с наименьшими потерями 🥰