Жёлтое окно

Кстати, про дачу. Эту тему мы тоже решили закрыть по-взрослому. Игорь, который на нервах склонен к драматизму, сказал: «Тот, кто умрёт первым, оставит свою долю другому. Только пока не умирай, пожалуйста, у меня на тебя планы». Я пообещала, что постараюсь. Теперь мы соревнуемся, кто здоровее. Он бегает по утрам, я хожу в бассейн. Недавно он прислал мне фото с давлением сто двадцать на восемьдесят, а я ему анализы. Спорить о том, у кого они лучше, мы будем до самого конца.

Судья Анна Витальевна позвонила мне полгода назад.

— Ларочка, — сказала она, — вы знаете, что дело о разделе кота у нас ещё не закрыто?

— А что с ним?

— Оно застряло, — вздохнула она. — Я не могу развести людей, у которых есть совместный ребёнок. Пусть и шерстяной.

Мы с Игорем переглянулись на кухне у тёти Розы и ничего не сказали. Просто налили ещё по чашке чая.

Развод мы так и не оформили. Единственный, кто выиграл от этой истории, это Барсик. Теперь у него три дома, два спонсора и одна уборщица с колбасой.

А у вас были случаи, когда из-за бытовой мелочи вся «серьёзная» жизнь шла кувырком? Расскажите в комментариях.

Мы разводились три года. Делили квартиру, дачу и кота. Кот выбрал третьего

Мы с Игорем прожили вместе двадцать четыре года и решили развестись по-взрослому, как цивилизованные люди. Без криков, без битья посуды, с взаимным уважением и общим юристом. Цивилизованность закончилась на пункте «кот».

С остальным всё было просто. Квартира мне, дача ему, машина ему, потому что я её боюсь, сервиз мне, потому что он его ненавидит. Мы даже подружились на этой почве. Игорь сказал, что никогда не видел меня такой деловой, а я сказала, что никогда не видела его таким щедрым. Потом мы дошли до Барсика.

Барсику четырнадцать лет, весит он восемь килограммов и обладает характером районного прокурора. Рыжий, наглый, с белой манишкой. Всю жизнь он считал нас своей прислугой, и мы с этим не спорили.

— Он мой, — сказал Игорь. — Я его кормил сардельками.

— А я стригла ему когти, — парировала я. — И носила к ветеринару, когда он проглотил твой носок.

— Носок был дорогой.

— Носок был дырявый.

Юрист посмотрел на нас с тоской человека, который рассчитывал на нормальный раздел имущества, а получил шоу «Битва за кота». Он осторожно сообщил, что по закону животные приравниваются к вещам.

— То есть кот — предмет? — переспросил Игорь.

— Предмет весом в восемь килограммов и с характером, — уточнила я.

— Именно так, — вздохнул юрист и закрыл папку.

Мы пошли в суд. Судья, Анна Витальевна, женщина с лицом, на котором застыло выражение «я всё это уже видела», выслушала обе стороны. Игорь зачитал заявление о том, что кот привязан к нему эмоционально. Я предъявила справки от ветеринара и фотографию, где Барсик спит на моей подушке. Игорь сказал, что фотография постановочная. Я сказала, что постановочный у него брак.

Тут судья подняла руку.

— Хватит, — сказала она. — Я предлагаю решить вопрос по-человечески. Пусть выберет сам кот.

В коридоре суда поставили скамейку. Барсика, который, как выяснилось, сидел в переноске у секретаря, выпустили на волю. Мы с Игорем встали по разным сторонам коридора, метрах в десяти друг от друга. Каждому выдали по лакомству.

— Кис-кис-кис, — сказал Игорь самым нежным голосом, какой я у него слышала за последние пять лет.

— Барсичек, иди к маме, — сказала я.

Кот сел посередине, зевнул и посмотрел на нас с выражением крайнего презрения. Потом потянулся, понюхал воздух и пошёл. Мы затаили дыхание. Он шёл не ко мне и не к Игорю. Он шёл мимо нас, мимо скамейки, мимо судебного пристава, прямо к двери в конце коридора, откуда выходила тётя Роза, уборщица. В руке у неё был бутерброд с колбасой.

Барсик сел у её ног и посмотрел снизу вверх с таким обожанием, какого в нашей семье не видел никто и никогда.

— Ой, — сказала тётя Роза. — Это чей?

Анна Витальевна впервые за всё заседание улыбнулась.

— Ваш, — сказала она. — Решением кота.

Дальше началась юридическая комедия. Суд постановил, что животное проживает по месту выбора, то есть у тёти Розы. Мы с Игорем, как бывшие совладельцы, обязуемся ежемесячно перечислять тысячу рублей на корм и по субботам навещать питомца. Причём обоим, одновременно, в присутствии друг друга. Судья объяснила это так: «Чтобы ни у кого не возникло соблазна воспользоваться котом в личных целях».

Первую субботу мы просидели у тёти Розы на кухне молча. Барсик лежал у неё на коленях, как султан, и позволял гладить себя двумя пальцами. Игорь разглядывал узор на клеёнке. Я разглядывала узор на потолке.

Вторую субботу Игорь вдруг сказал:

— У тебя тушь потекла.

— Я не плакала, — соврала я. — Это на улице ветер.

— Ну да, — сказал он. — Ветер.

К третьей субботе мы уже пили с тётей Розой чай с вареньем и спорили, кто из нас сильнее виноват в том, что Барсик растолстел. К пятой тётя Роза начала нам подкладывать пирожки и спрашивать, почему мы такие грустные.

— Рустам, я вам должен. По счётчику сколько?

— Бросьте, — смутился я. — Не надо.

— Нет, так нельзя. Деньги у меня, как понимаете, закончились. Но я могу предложить кое-что другое. Если когда-нибудь вы будете ехать на машине и почувствуете, что дело плохо, позовите. Я посижу на заднем сиденье. Не обещаю помочь, но компания будет.

Я кивнул. Мы пожали друг другу руки. Рука у него была холодная, как банка из холодильника, но пожатие твёрдое.

С тех пор прошёл год. Я по-прежнему работаю в такси. Иногда, проезжая мимо Ольховки, сворачиваю на знакомую улицу и смотрю на тот дом. В окне гостиной стоит сервант, начищенный, с хрусталём. Хозяин мне как-то признался, что по ночам в доме иногда слышатся вздохи, а чашки сами выстраиваются по росту.

— Мистика, — говорит он. — Но, знаете, мне нравится. Не скучно.

Я только киваю. А недавно мне пришёл заказ, снова ровно в 3:10. Адрес подачи: Ольховка, улица Дачная. Место назначения: Садовая, 14.

Я приехал, открыл дверь и спросил:

— Фёдор Аркадьевич, опять решили проверить ремонт?

— Нет, — ответил знакомый голос с заднего сиденья. — Хочу узнать, как там унитаз.

А у вас в семье есть вещь, расстаться с которой легче с жизнью, чем с ней? Расскажите в комментариях.

Ночью я вёз пассажира на кладбище. По дороге он спросил: «А можно сначала заехать домой?»

Я работаю таксистом одиннадцать лет, и меня сложно удивить. Пьяные певцы, женихи без невест, невесты без женихов, мужчина, который вёз в багажнике живого гуся, а в салоне уверял, что это его адвокат. Я думал, что видел всё.

Но в ту ночь заказ пришёл в 3:10. Адрес подачи: улица Садовая, 14. Место назначения: Северное кладбище. Я решил, что кто-то возвращается с поминок, и поехал.

У подъезда никого не было. Я посигналил, подождал. Потом открылась задняя дверь, хотя я готов поклясться, что видел, как дверь не двигалась. На заднем сиденье сидел мужчина лет семидесяти в старомодном костюме и шляпе. Он был какой-то слегка прозрачный, как будто его нарисовали акварелью и забыли досушить.

— Добрый вечер, — сказал он вежливо. — Северное кладбище, пожалуйста.

Я посмотрел на него в зеркало. Он посмотрел на меня. Минуты полторы мы молчали.

— Вы, наверное, догадались, — вздохнул пассажир. — Не волнуйтесь, я воспитанный. Меня зовут Фёдор Аркадьевич. Умер весной, девяносто лет, лёгкая смерть, без претензий.

— Рустам, — выдавил я. — Очень приятно.

Мы поехали. Через пять минут Фёдор Аркадьевич вдруг подал голос:

— Скажите, а можно сначала заехать домой?

— Куда? — не понял я.

— Туда, где я жил. Тут рядом, на Садовой. Хочу посмотреть, как там.

Мне хотелось сказать: «Куда, мол, вам смотреть, вы же уже...» Но я промолчал. Клиент всегда прав, даже если он клиент с того света.

Мы вернулись к подъезду, из которого он вышел. Выяснилось, что он просто сел в такси, а потом решил проверить. Фёдор Аркадьевич растворился и через двадцать минут появился обратно, уже не такой вежливый.

— Они сломали стенку! — сказал он с порога. — Между кухней и комнатой! Эту стенку я построил в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом, своими руками!

— Какие они? — осторожно спросил я.

— Новые хозяева. Молодые, с ноутбуками. Всё выбросили! Обои, которые мы с Тамарой выбирали, сорвали. Потолок обшили какими-то лампочками. Сервант, мой сервант, польский, купленный по записи, продали через интернет! Я пытался их напугать, ходил ночью по комнате, цеплялся за занавески. Они в наушниках смотрят сериал. Даже не повернулись!

— Бывает, — сочувственно сказал я.

— А ещё унитаз поменяли, — тихо добавил он. — Я двадцать лет его чинил.

Он замолчал и уставился в окно. А я вдруг почувствовал, что обязан ему помочь. Не знаю почему. Может, потому что у меня у самого мама держит в серванте сорок пять тарелочек, и я всегда знал, что с этими вещами шутки плохи.

— Фёдор Аркадьевич, — сказал я. — А хотите найти сервант?

Он повернулся ко мне так резко, что на секунду стал совсем прозрачным.

— Можно?

— Ну, у меня ночь свободная. Адрес покупателя найдём. В объявлениях всё указано.

Оказалось, что сервант купил мужчина из посёлка Ольховка, сорок минут езды. Я включил счётчик, чисто по привычке, и мы тронулись. Фёдор Аркадьевич всю дорогу рассказывал мне про сервант. Как стоял в нём хрусталь, как жена Тамара хранила в нижнем ящике квитанции за тридцать лет, как однажды они поссорились и он заперся в серванте на полтора часа, пока она не позвала мастера.

— А вы в нём прятались? — спросил я.

— Ну, были молодые, горячие, — пожал плечами призрак.

Мы приехали на рассвете. Покупатель оказался пенсионером, дачником, который поставил сервант в гостиной и любовно расставил там чайные чашки. Мы вошли через незапертую калитку, и Фёдор Аркадьевич, наконец, увидел свой сервант в новом доме. Он подошёл, провёл рукой по лакированному боку и долго молчал.

— Стоит, — сказал он тихо. — Уважают.

— Вам нравится? — спросил я.

— Ещё бы. Тут хоть к антиквариату с уважением относятся. Знаете, Рустам, я, пожалуй, останусь. Не в доме. В серванте.

— Как это?

— Ну, я же не обязательно на кладбище. Просто решил по привычке. А здесь, смотрите, свет красивый, чашки стоят ровно. Пожалуй, самое место.

Я не стал спорить. В конце концов, это не моё дело, где обитают призраки. Он повернулся ко мне, снял шляпу и сказал:

Из-за дальнего стола поднялся скромный мужчина в сером свитере, тихий, с портфелем, который он, кажется, не выпускал из рук с самой школы.

— Ему я говорила совсем другое, — вздохнула учительница. — «Лёша, ты хороший мальчик, у тебя всё будет нормально». И что вышло?

Лёша смущённо потёр шею.

— Я работаю бухгалтером в районной управе. Живу один, в однокомнатной. Всё нормально, как вы и говорили.

Мария Ивановна печально покачала головой.

— Видите? Вот его я зря хвалила. Ему надо было сказать, что он плохо кончит. Тогда бы, глядишь, мир посмотрел.

Лёша открыл рот, закрыл, потом вдруг выпрямился.

— Мария Ивановна, — сказал он твёрдо. — Я уволюсь в понедельник.

— Вот это другое дело, — кивнула учительница и подняла рюмку. — За педагогику!

Мы выпили. Потом ещё. Потом пели школьные песни и вспоминали, как Петров однажды заперся в кабинете химии, а Сидорова пронесла на экзамен шпаргалку в рукаве, которую всё равно нашли.

Расходились поздно. Мария Ивановна ушла последней, опираясь на палку. Уже в дверях она обернулась и бросила через плечо:

— И запомните: плохо кончить можно в любом возрасте. Так что к следующей встрече постарайтесь.

А у вас был учитель, чьи «пророчества» вы помните до сих пор? Расскажите в комментариях.

Классная руководительница тридцать лет говорила, что мы плохо кончим. Мы собрались проверить

Нашу классную звали Мария Ивановна, и за глаза мы называли её «Грозная». Она преподавала литературу и считала, что лучшая педагогика строится на честных прогнозах. Прогнозы эти она раздавала на каждом уроке, без скидок и без анестезии.

— Петров, — говорила она, глядя поверх очков, — тебя тюрьма ждёт, как родного.

— Сидорова, ты по этапу пропадёшь. Причём быстро.

— Иванов, ты закончишь под забором. Не обижайся, я просто смотрю на твои оценки.

— Кузнецова, ты выйдешь замуж за первого встречного и уйдёшь в декрет. И всё. Больше ничего в твоей жизни не будет.

Остальным она обещала просто «плохо кончить, только попозже». Мы к этому привыкли и даже немного гордились. Не у каждого класса есть учитель, который так внимательно следит за твоим будущим.

В прошлую субботу нам исполнилось тридцать лет со дня выпуска. Организаторы сняли ресторан, повесили на стену плакат «Выпуск 1996. 11 «Б»» и разослали приглашения. Главным вопросом был один: придёт ли Мария Ивановна?

Она пришла. В восемьдесят три года, с палкой, с букетом и в том же жакете цвета бордо, в котором мы видели её на выпускном. Когда она вошла, весь класс, взрослые люди с лысинами и ипотеками, одновременно встали. Как будто кто-то нажал кнопку.

— Садитесь, — сказала она. — Я пока не пришла проверять домашнее задание.

Мы сели. Она заняла почётное место во главе стола, поставила палку рядом и обвела нас внимательным взглядом.

— Ну что, — произнесла она. — Кто плохо кончил?

В зале повисла тишина. Первым поднялся Петров. Тот самый, которого ждала тюрьма. Он откашлялся и важно сказал:

— Мария Ивановна, вы были правы. Я действительно сижу.

— Где? — спросила она с неподдельным интересом.

— В Государственной думе. Третий созыв подряд.

В зале кто-то хрюкнул от смеха. Мария Ивановна поправила очки.

— Хм. Это, пожалуй, тоже место заключения, — сказала она. — Только с буфетом. Продолжайте.

Поднялась Сидорова, ухоженная, загорелая, в платье, которое стоило как моя машина.

— А я пропала, — сообщила она. — Как вы и предсказывали. Больше года не появлялась в городе. Живу на Бали. У меня два миллиона подписчиков и ни одной прописки.

— Блогер? — уточнила Мария Ивановна с таким выражением лица, будто речь шла о редкой болезни.

— Блогер, — подтвердила Сидорова.

— Ну, главное, что без этапа, — вздохнула учительница. — Дальше.

Иванов встал, поправил галстук и гордо произнёс:

— Мария Ивановна, я закончил под забором.

В зале стало очень тихо.

— Только забор мой, — добавил он. — У меня фирма «Забор-Сервис». Сорок сотрудников. Мы забираем в тень всех желающих. А я там руководитель.

Мария Ивановна помолчала, оценивая метафору.

— Забавно, — сказала она. — Хотя я имела в виду другое. Но формулировка принимается.

Потом поднялась Кузнецова.

— Я вышла замуж за первого встречного, — сказала она. — Двадцать девять лет назад. У нас пятеро детей. После декрета я пошла работать и сейчас директор школы.

— В какой? — быстро спросила Мария Ивановна.

— В нашей.

Мария Ивановна медленно закрыла глаза, потом открыла и сказала:

— Тогда я не ошиблась. Ты действительно ничего больше не добилась. Просто стала мной.

В ресторане кто-то захлопал, потом ещё, и через минуту аплодировали все. Мария Ивановна приняла овации с достоинством, отпила чай и сказала:

— Ну вот. Значит, всё сбылось. Я нигде не ошиблась.

— Мария Ивановна, — осторожно сказал Петров, — а вы вообще всерьёз тогда?

Учительница посмотрела на него как на первоклассника.

— Конечно, нет, — сказала она. — Я вас специально пугала. Заметила за сорок лет работы: кого пугаешь, тот обязательно докажет обратное. Это называется педагогика. Тридцать лет подряд работает без сбоев.

В зале повисла тишина, а потом грянул хохот. Мы смеялись до слёз. Петров вытирал глаза платком, а Сидорова даже уронила телефон.

— Но есть одно исключение, — вдруг сказала Мария Ивановна, и смех стих. — Лёша Крутов. Где он?