Мы разводились три года. Делили квартиру, дачу и кота. Кот выбрал третьего

Мы с Игорем прожили вместе двадцать четыре года и решили развестись по-взрослому, как цивилизованные люди. Без криков, без битья посуды, с взаимным уважением и общим юристом. Цивилизованность закончилась на пункте «кот».

С остальным всё было просто. Квартира мне, дача ему, машина ему, потому что я её боюсь, сервиз мне, потому что он его ненавидит. Мы даже подружились на этой почве. Игорь сказал, что никогда не видел меня такой деловой, а я сказала, что никогда не видела его таким щедрым. Потом мы дошли до Барсика.

Барсику четырнадцать лет, весит он восемь килограммов и обладает характером районного прокурора. Рыжий, наглый, с белой манишкой. Всю жизнь он считал нас своей прислугой, и мы с этим не спорили.

— Он мой, — сказал Игорь. — Я его кормил сардельками.

— А я стригла ему когти, — парировала я. — И носила к ветеринару, когда он проглотил твой носок.

— Носок был дорогой.

— Носок был дырявый.

Юрист посмотрел на нас с тоской человека, который рассчитывал на нормальный раздел имущества, а получил шоу «Битва за кота». Он осторожно сообщил, что по закону животные приравниваются к вещам.

— То есть кот — предмет? — переспросил Игорь.

— Предмет весом в восемь килограммов и с характером, — уточнила я.

— Именно так, — вздохнул юрист и закрыл папку.

Мы пошли в суд. Судья, Анна Витальевна, женщина с лицом, на котором застыло выражение «я всё это уже видела», выслушала обе стороны. Игорь зачитал заявление о том, что кот привязан к нему эмоционально. Я предъявила справки от ветеринара и фотографию, где Барсик спит на моей подушке. Игорь сказал, что фотография постановочная. Я сказала, что постановочный у него брак.

Тут судья подняла руку.

— Хватит, — сказала она. — Я предлагаю решить вопрос по-человечески. Пусть выберет сам кот.

В коридоре суда поставили скамейку. Барсика, который, как выяснилось, сидел в переноске у секретаря, выпустили на волю. Мы с Игорем встали по разным сторонам коридора, метрах в десяти друг от друга. Каждому выдали по лакомству.

— Кис-кис-кис, — сказал Игорь самым нежным голосом, какой я у него слышала за последние пять лет.

— Барсичек, иди к маме, — сказала я.

Кот сел посередине, зевнул и посмотрел на нас с выражением крайнего презрения. Потом потянулся, понюхал воздух и пошёл. Мы затаили дыхание. Он шёл не ко мне и не к Игорю. Он шёл мимо нас, мимо скамейки, мимо судебного пристава, прямо к двери в конце коридора, откуда выходила тётя Роза, уборщица. В руке у неё был бутерброд с колбасой.

Барсик сел у её ног и посмотрел снизу вверх с таким обожанием, какого в нашей семье не видел никто и никогда.

— Ой, — сказала тётя Роза. — Это чей?

Анна Витальевна впервые за всё заседание улыбнулась.

— Ваш, — сказала она. — Решением кота.

Дальше началась юридическая комедия. Суд постановил, что животное проживает по месту выбора, то есть у тёти Розы. Мы с Игорем, как бывшие совладельцы, обязуемся ежемесячно перечислять тысячу рублей на корм и по субботам навещать питомца. Причём обоим, одновременно, в присутствии друг друга. Судья объяснила это так: «Чтобы ни у кого не возникло соблазна воспользоваться котом в личных целях».

Первую субботу мы просидели у тёти Розы на кухне молча. Барсик лежал у неё на коленях, как султан, и позволял гладить себя двумя пальцами. Игорь разглядывал узор на клеёнке. Я разглядывала узор на потолке.

Вторую субботу Игорь вдруг сказал:

— У тебя тушь потекла.

— Я не плакала, — соврала я. — Это на улице ветер.

— Ну да, — сказал он. — Ветер.

К третьей субботе мы уже пили с тётей Розой чай с вареньем и спорили, кто из нас сильнее виноват в том, что Барсик растолстел. К пятой тётя Роза начала нам подкладывать пирожки и спрашивать, почему мы такие грустные.