Проба пера. Альвила Монтерей

СКЕЛЕТ В ШКАФУ

Когда я въехала в старую квартиру на Садовой, риелтор предупредил: «Шкаф встроенный, но капризный». Я посмеялась. Оказалось, «капризный» — это когда дверца открывается сама по ночам и оттуда пахнет не нафталином, а дорогим табаком.
В первую ночь я проснулась от скрипа. Дверца шкафа была приоткрыта, и из темноты на меня смотрели два синих огонька.
Я включила фонарик на телефоне. На ковре сидел скелет. Он был огромным, в идеально скроенной чёрной тройке. На пальцах поблескивали перстни.
— Добрый вечер, — сказал он низким, бархатным голосом. — Простите за вторжение. Я Антон. Ваш предшественник забыл забрать вещи.

* * *
Я визжала. Но Антон оказался джентльменом. Он просто вежливо прикрыл дверцу.
На следующую ночь он снова вышел.
— У вас тут сквозняк, — сказал он. — Вы простудитесь. И этот свитер... он вам не идёт.
Мне стало стыдно перед скелетом.
— Хотите чаю? — выпалила я.
Антон моргнул синими огоньками.
— Я бы предпочёл «Бароло», 2015 года. Но если вы настаиваете...
Мы пили чай на кухне. Он держал чашку двумя пальцами с невероятным изяществом.
— Вы очень красивая, — сказал он, и его челюсть чуть опустилась (улыбка). — Жаль, что я не могу почувствовать тепло вашей руки.

* * *
На следующий день я купила кашемировую водолазку.
Ночью я положила её на стул у шкафа.
— Это вам, — сказала я в темноту.
Утром водолазка исчезла. На её месте лежала записка:
«Благодарю. Цвет безупречен. Но размер... У меня 46-й грудной клетки. А у вас 48-й. Но я всё равно надену. Для вас».

* * *
Мы начали общаться. Антон оказался начитанным.
Однажды вечером я включила старый винил. Зазвучало танго.
— Потанцуете со мной? — спросил он.
— Но вы... кости, — пролепетала я.
— Ерунда, — он вышел из шкафа, подошёл и взял мою руку. — Главное — вести.
И он повёл. Ни один живой мужчина не держал меня так уверенно. Мы кружились по комнате. Его костлявые пальцы касались моей талии. Он пах сандалом.
— У вас сердце бьётся так громко, — прошептал он. — Я слышу его стук даже сквозь музыку.
* * *
— Я не могу остаться навсегда, — сказал он. — Я здесь, потому что вы одиноки. Как только в этом доме появится настоящая любовь, я уйду в шкаф.
— А если я не хочу, чтобы вы уходили? — спросила я.
Антон замер. Его синие глаза вспыхнули.
— Это нарушит правила. Я стану просто пылью.
— Мне плевать на правила, — сказала я и поцеловала его. Прямо в зубы.
Это было холодно, твёрдо и головокружительно.

Прошло полгода. Антон всё ещё живёт в квартире. Он всё ещё скелет. Но теперь носит мои кашемировые водолазки (пришлось подшить рукава).
Мы смотрим старые фильмы. Он держит меня за руку, и мне не холодно — от него исходит ровное тепло.
А настоящий «скелет в шкафу»?
Это мой бывший. Он до сих пор пишет гневные сообщения. Но Антон уже давно поменял замки. Костяными пальцами. Очень надёжно.

Всем привет 👋

Немного похвастаюсь. Участвовала в литературном конкурсе. Заняла третье место. А три лучших текста будут опубликованы в журнале "Пашня"!

С нетерпением буду ждать официальную публикацию своего рассказа.

Правда рассказ писался на заданную тему. Тема была не моя. От слова "совсем", что не помешало попасть в победители.

А потом ниже, для вас, друзья, уникальная возможность прочитать рассказ до официальной публикации. Рассказ короткий. По заданию надо было уложится в 3000 символов.

Приятного чтива🥰

— Ладно, — пробурчал он. — Есть одно правило. Если ты сам исправишь то, что натворил, магия вернёт сдачу. Иди к Зинаиде Петровне. Скажи, что пятёрка фальшивая. Скажи, что хочешь пересдать. Честно. Своей головой. Это будет больно для гордости, зато бесплатно для души.

Витя шмыгнул носом и побежал обратно в подъезд.

На следующий день он остался после уроков. Решал задачи у доски. Потел, ошибался, грыз мел. Зинаида Петровна хмурилась, но в итоге вывела в журнале твёрдую, честную четвёрку.

Когда Витя вышел на улицу, в кармане что-то звякнуло. Он сунул руку и достал маленькую стеклянную банку. Внутри снова прыгали золотистые искорки.

Витя открыл банку, и оттуда, как джинн, вырвался его смех. Он засмеялся так громко, прямо посреди сугробов, что Михалыч, чистивший соседнюю дорожку, вздрогнул и уронил лопату.

— Что, малец, отпустило? — крикнул он.
— Отпустило! — хохоча, ответил Витя. — Михалыч, а ноутбук... ну и пусть! Зато смешно же как!

И пошёл домой, насвистывая. Четвёрка в дневнике сияла ярче любого серебристого пластика.

Как Витя двойку продавал

У Вити в дневнике, жирной красной гусеницей, сидела двойка по математике. Рядом, как почётный караул, выстроились восклицательные знаки классной руководительницы.

— Никаких ноутбуков, пока не исправишь, — отрезал папа вчера вечером. — Хоть из двоек мост построй.

Но строить мосты Витя не умел. Зато он умел красиво мечтать. О новом серебристом ноутбуке, который ждал его под ёлкой. До Нового года оставалось три недели. Три недели, чтобы превратить красную двойку в синюю пятёрку. А математичка, Зинаида Петровна, была похожа на сейф: просто так оценки не меняла.

Витя понуро тащил портфель из школы. Снег под ногами скрипел так тоскливо, что хотелось самому заскрипеть.

— Что, малец, буксуешь? — раздалось из-за сугроба.

Это был Михалыч, дворник их двора. Он выглядел как волшебник на пенсии: огромная борода, нос картошкой и метла, которая, казалось, могла летать без Михалыча.
— Двойка у меня, — буркнул Витя. — Ноутбук из-за неё тю-тю.
Михалыч оперся на метлу.
— Двойка — это мусор, — философски заметил он. — А я мусор люблю убирать. Хочешь, помогу? У меня метла не простая, а статистическая. Она любую цифру в журнале подмести может.

Витя перестал дышать.
— Правда? А как?
— Есть два правила бытовой магии, — подмигнул Михалыч. — Первое: если хочешь, чтобы цифра изменилась, нужно отдать ей часть себя. Второе: чужая оценка — это всегда долг.
— Я на всё согласен! — выпалил Витя. — Что делать надо?
— Пустяки, — махнул рукой дворник. — Принеси мне завтра до уроков свой смех. Тот, что самый звонкий. Положишь его в банку и отдашь мне. Я метлой махну — в журнале вместо «2» появится «5». Только учти: смех — вещь липкая. Отдашь его — будешь ходить серьёзный, как директор банка. Ни тебе комиксов смешных, ни с собакой поиграть по-человечески. Будешь улыбаться, а звука не будет. Как в кино с выключенным звуком.

Витя задумался. Ходить серьёзным — это, конечно, грустно. Но ноутбук-то серебристый! С подсветкой клавиатуры!
— Согласен! — твёрдо сказал он.


На следующий день Витя принёс Михалычу стеклянную банку. Внутри, переливаясь золотистыми искорками, прыгал его смех — тот самый, от которого падали со стульев даже на переменах.

Михалыч ловко подцепил банку черенком метлы, наклонил над сугробом и ловко «подмёл» двойку невидимыми, но очень шуршащими движениями.
— Готово, — сказал он. — Иди в школу, герой.

Витя ворвался в класс. Зинаида Петровна как раз заполняла журнал. Она прищурилась, посмотрела на Витю, потом снова в журнал. Провела пальцем по строчке.
— Странно, — пробормотала она. — Вижу пятёрку. Хотя вчера точно двойку ставила... Ну, раз пятёрка — значит, пятёрка.

Витя ликовал. Он бежал домой, представляя, как подключает ноутбук к сети.
Дома он первым делом схватил пульт и включил стендап. Комик рассказывал уморительную историю про кота и пылесос. Витя ждал, что сейчас затрясётся от хохота. Но внутри было тихо. Он открыл мемы. Посмотрел видео с енотом. Пустота.

Он попробовал рассказать папе анекдот. Папа засмеялся, а Витя стоял с каменным лицом. Он помнил, что должно быть смешно, но веселья не чувствовал. Смех остался в банке у Михалыча.

Вечером Витя сел за уроки. Нужно было прочитать смешной рассказ по литературе. Буквы складывались в слова, слова — в сюжет, но Витя не понимал, зачем это всё. Мир стал чёрно-белым, как старый учебник.

Он снова пошёл во двор. Снег падал густо. Михалыч курил на скамейке.
— Верни, — сказал Витя, подходя. — Верни мой смех.
Дворник покачал головой.
— Магия, малец, не возвратная. Ты купил пятёрку за свою радость. Сделка честная. Ноутбук ты получишь. А счастливым быть — это уже опция, за неё платить отдельно надо.

Витя заплакал. Но слёзы были сухие, без звука, как у взрослых в новостях.
— Я не хочу ноутбук, — прошептал он. — Я хочу, чтобы мне было смешно, когда щенок уши прижимает.

Михалыч долго смотрел на него, потом тяжело вздохнул, крякнул и воткнул метлу в сугроб.

— В «Майнкрафт», говоришь... А кормить ты меня будешь? Я, между прочим, из первозданного огня, мне калории нужны.

— Суп будешь, — серьёзно кивнул мальчик. — С фрикадельками. Мама обрадуется.

Я посмотрел на лампу в своих руках. Медная, пыльная, уютная тюрьма.
— К чёрту, — сказал я и смял лампу в комок, как фольгу от конфеты. — Фрикадельки так фрикадельки. Только чур, если твоя мама спросит, кто я такой, скажи — дальний родственник. Очень дальний. Из Таджикистана. И да, я не ем лук.

Мальчик рассмеялся. Впервые за этот день в комнате стало по-настоящему светло.

Слушаюсь и повинуюсь.

Тысячу лет я дремал в своей медной тюрьме, слушая, как поют пески. Скучно, господа, невыносимо скучно. Три желания, исполнение, хлопок — и снова в лампу, считать песчинки. Я уже выучил наизусть все стандартные мечты: несметные богатства, власть над миром, любовь первой красавицы. Человеческая фантазия, скажу я вам, предсказуема, как восход солнца.

И вот, когда я в очередной раз репетировал скучающую улыбку для какого-нибудь пузатого султана, мою лампу со звоном уронили. А потом её кто-то потер. Не почтительно, не с благоговением, а так, словно пытался оттереть с неё пятно от варенья.

Дым повалил из носика. Я принял свою самую величественную позу — мускулы блестят, чалма набекрень, в глазах вечность.
— Повелевай, о смертный! — громыхнул я. — Перед тобой могущественный джинн, исполню любые три твоих желания!

Передо мной стоял мальчишка. Лет десяти. В мятых шортах и футболке с динозавром. Он не упал на колени. Он просто шмыгнул носом и посмотрел на меня так, что у меня, бессмертного создания из первозданного огня, по спине пробежал холодок. Его глаза были абсолютно взрослыми. И пустыми.

— Одно, — тихо сказал он. — У меня только одно желание. Забери это. Забери мой дар. Я больше не могу. Она плачет каждую ночь, когда думает, что я сплю. Я вижу, как её сердце... оно становится чёрным и хрупким. Через неделю оно разобьётся. Сделай так, чтобы я не видел. Просто забери.

Я вздохнул. Опять драма.
— Слушай, мелкий, — я материализовался в воздухе, скрестив ноги по-турецки. — Ты вообще понимаешь, о чём просишь? Видеть сквозь время — это не проклятие. Это чит-код от жизни! Ты же можешь стать королём! Предсказывать курс биткоина! Выигрывать в напёрстки у вокзала!

Мальчик молчал, глядя в пол.

— Ладно, — сменил я тактику, спускаясь ниже. — Давай по-взрослому. Если ты видишь, как «её сердце разбивается», значит, ты видишь и то, почему оно разбивается. Что там? Деньги? Болезнь? Мужик какой-то левый в доме завёлся?

Мальчик вздрогнул и поднял на меня взгляд.
— Лекарство. Ей нужно новое лекарство. Очень дорогое. Папа ушёл, денег нет. Она говорит, что всё хорошо, а я вижу, как она тайком плачет над пустым кошельком.

Я щёлкнул пальцами. В воздухе передо мной закружились цифры, графики, медицинские справочники.
— Так, сердце... кардиомиопатия... редкая дрянь. Но лечится. Есть фонд. И есть один шейх в Дубае, который мне по гроб жизни должен за то, что я ему гарем увеличил втрое. Сиди здесь.

Я превратился в вихрь песка и вылетел в форточку. Через десять минут я вернулся, тяжело дыша и держа в руках бархатную коробку.
— Держи. Это кольцо с печатью. Отдашь ювелиру на Арбате, скажешь, что от Джафара. Он даст за него столько, что хватит на три клиники. А это, — я протянул ему визитку с золотыми буквами, — личный телефон профессора Каца. Скажешь, что от меня. Он примет её завтра же.

Мальчик взял визитку дрожащими руками. Его глаза, до этого тусклые, вдруг наполнились слезами. Но это были другие слёзы.
— Ты... ты спас её.

— Считай это демо-версией моих услуг, — фыркнул я, но внутри почему-то потеплело. — Ну что, загадывай оставшиеся два. Танк? Пиццу размером с дом?

Он посмотрел на меня. И я понял, что влип. Он смотрел прямо мне в душу, в ту пустоту, что осталась после тысячелетий одиночества.
— Я не буду ничего загадывать, — сказал он.
— Чего? — опешил я. — Правила есть правила. Три желания или один. Не хочешь — заставлю.
— Нет, — он улыбнулся. Совсем по-детски, впервые за долгое время. — Я вижу. Ты же тоже один. Ты сидишь в лампе, потому что тебе некуда идти. Никто не зовёт джинна просто посмотреть мультики.

Я завис. Буквально. Повис в полуметре от пола, как зависшая программа.
— Отменить зависание! — рявкнул я, шлёпнувшись на ковер.

— Останься, — попросил мальчик. — Просто останься. Без желаний. Будешь моим другом? Я научу тебя играть в «Майнкрафт». Там можно строить замки, тебе понравится. Только не взрывай их, пожалуйста.

Я почесал затылок, отчего с моих пальцев посыпались искры.

Запись с камеры

Настя работала в офисе «Сириус-Проект» уже три года. Она была очень тихой. Приходила, садилась за компьютер, работала и уходила. Она не ходила курить с коллегами и не смеялась над их шутками.

Коллегам это не нравилось. Сначала они просто шептались, что Настя странная. Потом придумали, что она любовница начальника. Но это им надоело.

В понедельник Лена из бухгалтерии зашла в курилку с новостью.
— Я всё поняла, — сказала она Кириллу. — Почему она с мужиками не общается? Да потому что она лесбиянка. Я вчера видела, как она с новой девочкой из маркетинга, с Аней, шла. Под ручку. Точно вам говорю.
Кирилл обрадовался:
— Точно! И одевается как мужик — джинсы, свитера. Всё сходится.

С этого дня жизнь Насти стала невыносимой.
Ей на стол клали записки: «Тебе нравятся девочки?».
Лена громко, на весь офис, спрашивала:
— Настя, а почему у тебя на куртке значок радуги? Это из-за того, что ты... ну, по девочкам?
Настя молчала. Она просто краснела и опускала глаза. Коллегам казалось, что она стесняется и им это очень нравилось. Они создали чат в мессенджере, где выкладывали фото Насти и писали гадости. Кирилл даже снял на телефон, как Настя поправляет волосы, и выложил в чат с подписью: «Смотрите, как мужик».

Всё решилось в пятницу на кухне.
Лена мыла кружку и громко сказала, чтобы все слышали:
— Что, Настя, пойдешь сегодня со своей Аней в кино? Целоваться? А кто из вас мальчик?

В офисе повисла тишина. Настя стояла у кофемашины с кружкой в руке. Она медленно поставила кружку на стол.

Она не кричала. Она подошла к Лене очень близко.
— Ты перешла черту, — сказала Настя очень тихо, но так, что у Лены по спине пошел холод. — Одно дело — врать, что я сплю с начальником. Это работа. Но ты лезешь в мою личную жизнь. Ты объявляешь меня больной.

Настя достала телефон.
— Вы думаете, камеры в коридоре пишут только картинку? — она посмотрела прямо на Лену. — Они пишут звук. Мой брат — системный администратор. У меня есть запись. Где ты, Лена, три дня подряд, при десяти свидетелях, объявляешь меня лесбиянкой. Это клевета. Статья закона.

Она повернулась к Кириллу, который сидел с открытым ртом:
— А ты, Кирилл, выложил мое фото в чат без спроса. Это нарушение моих прав.

Настя открыла свою сумку и достала оттуда папку с бумагами.
— Я только что была у юриста. Я подаю в суд. На компанию — за то, что они разрешали вам надо мной издеваться. И на каждого из вас. Лично. За моральный ущерб. Мой адвокат сказал, что за такие слова в России можно отсудить у каждого из вас по триста тысяч рублей.

Лена побелела. У неё был кредит на машину.
— Ты... ты не посмеешь...
— Уже, — ответила Настя. — Копии заявлений уже в почте у директора. У вас есть десять минут, чтобы удалить тот чат и все записи.

Настя развернулась, взяла свою сумку и вышла из офиса. Больше её там никто не видел.

Через неделю Лену и Кирилла уволили «по собственному желанию». А через месяц Настя получила от компании деньги. Хватило на первый взнос за свою квартиру. Она сидела в своей тихой комнате, пила чай и была счастлива, что больше никогда не увидит лица коллег.

ПОЗВОНИ МНЕ УТРОМ

Солнце уже садилось, когда Аська и Данилка не спеша брели по двору. Данилка нёс под мышкой потрёпанный футбольный мяч, а Аська ела большое яблоко, громко хрустя.

— А я вчера смотрел, как паук в ванной трясогузку ловил, — сообщил Данилка, подбрасывая мяч и тут же роняя его. — Жирная такая трясогузка.
— В ванной? — удивилась Аська, вытирая яблочный сок о рукав. — Она что, купалась?
— Не, она просто мимо летела. Он её полотенцем сбил. Шучу! Лапой.

Они засмеялись и пошли дальше, обходя лужи.

— Слушай, — Данилка остановился. — Пошли завтра в кино? В «Зарю». Там новая «Машина сказок» начинается. Про то, как Емеля на самоходной печи устроил гонки с Иваном-царевичем на Сером Волке. Говорят, там в конце печи на Луну летят!

Аська аж яблоко откусила слишком сильно и закашлялась.
— На Луну?! На печке?! Данилка, это же надо видеть! Пошли! Сразу после математики. Я скажу, что у нас классный час затянулся.
— А я — что на кружок по выживанию в лесу, — подмигнул Данилка. — Хотя какой лес, мы же в кино. Билет стоит как три порции мороженого.
— У меня есть заначка, — Аська заговорщицки понизила голос. — От клубничного йогурта. Хватит.

Они дошли до старой липы, под которой прощались каждый вечер.
— Значит, в двенадцать у выхода из школы? — уточнил Данилка.
— Ага! — кивнула Аська. И вдруг забеспокоилась: — А если твой Волк в фильме окажется не Серым, а, например, фиолетовым? Я тогда расстроюсь.
— Пусть хоть в горошек будет, — отмахнулся Данилка. — Главное, чтобы печь дымила. Слушай, Ась… Позвони мне завтра утром. А то я опять всё забуду, как в прошлый раз.

— Повезло, я просто зевнул, — цедит сквозь зубы очередной проигравший, быстро смешивая фигуры.
— У меня давление скачет, — бормочет другой, отводя глаза.

Я слышу это всю свою шахматную жизнь. И не только я. Каждая девушка, каждая женщина, которая садится за доску в мужском, по сути, клубе, слышит это постоянно. Мужчины не умеют проигрывать. Вообще. А проиграть женщине — для них это не просто поражение. Это личный, непереносимый позор. Они могут играть друг с другом спустя рукава, могут поддаться приятелю, пропустить его вперёд по таблице. Могут шутить, смеяться, терять ферзя по невнимательности. Но только не со мной. Только не с нами. Партия против девушки — это всегда война. Жёсткое, молчаливое, до последней пешки противостояние. У нас, девчат, лёгких соперников не бывает.

Отец научил меня играть в четыре года. Сначала мы рубились дома, расположившись на полу. Потом он повёл меня в шахматный клуб. И там я наткнулась на стену. Никто не хотел играть с ребёнком. Тем более с девчонкой. Я сидела и смотрела, как они двигают фигуры, а меня просто не замечали. Тогда папа пошёл на хитрость. Он подошёл к группе мужчин и сказал: «Ставлю деньги. Если проигрываю я — они ваши. Если выигрываю — вы играете одну партию с моей дочерью». Так я начала играть. С мужчинами, которые ненавидели меня за то, что их заставил мой отец. Я узнала об этой сделке спустя несколько лет.

В восемь лет я впервые взяла первое место. Среди женщин, на районном турнире. К тому времени мужчины уже побаивались меня. Они выходили против меня, как на эшафот, потели над каждым ходом, играли почти на равных. И я начала пробиваться в середину общей, не «женской» турнирной таблицы. И тогда они начали меня выживать. Всеми правдами и неправдами. Жалобы судьям, шёпот за спиной, прямые запреты. Чтобы не было стыдно. Чтобы их друзья не спрашивали: «Что, опять этой соплячке проиграл?» И снова мой отец воевал за моё право просто молча сидеть за доской.

К окончанию школы у меня была солидная папка с грамотами и коробка с кубками. А отношение не изменилось. Они по-прежнему старались избавиться от меня как от соперника. Всегда.

Последние лет десять я не играю. Не потому, что шахматы потеряли свою магию. А потому что мне стало физически противно. Противно приходить в клуб и видеть это. В моей копилке — не только районные и краевые победы. Есть медали заочных международных турниров. Я ушла и оттуда, когда у нашей команды украли флаг. Это стало последней точкой.

И надо сказать, я не одна такая. Нас много. Девушек и женщин, которые любят эту игру не меньше мужчин, но которые ушли. Потому что самое сложное в шахматном пути к успеху для нас — это не дебюты, не эндшпили, не расчёт вариантов. Самое сложное — это побороть в себе отвращение к мужскому поведению. К этим вечным «повезло» и «давление скачет». К этой их уязвлённой гордости, которая отравляет саму игру.

Дело о разбитой вазе

В квартире стояла такая тишина, что было слышно, как на кухне капает вода из плохо закрытого крана. Тишина была густой, липкой и немного виноватой. В центре этой тишины, среди осколков нежно-голубого стекла и осыпавшихся сухих васильков, сидела на корточках Аська и чувствовала, как у неё внутри тоже всё медленно покрывается трещинами.

Мамина любимая ваза. Подарок от бабушки. «Раритет», — говорила мама, сдувая с неё пылинки. Теперь этот раритет блестел на полу, а один самый большой осколок, похожий на слезу, лежал прямо у Аськиного тапочка.

— Это не я, — прошептала Аська в пустоту. Пустота промолчала.

Из-под дивана, словно адвокаты, вызванные по делу о чрезвычайной неуклюжести, на место происшествия прибыли свидетели. Сначала показалась усатая морда главной свидетельницы — мамы-кошки Василисы. Она прищурила один глаз, оценила масштаб катастрофы, потом посмотрела на Аську и беззвучно мяукнула. Что-то вроде: «Ну-ну, допрыгалась?»

За ней, путаясь в лапах, выкатились два пушистых комочка — котята. Одного звали Пончик за его выдающиеся формы, а второго — Шустрик, потому что он всегда куда-то падал. Они остановились, принюхались к запаху беды и сели, преданно глядя на хозяйку.

— Так, слушайте сюда, — Аська перешла на шёпот заговорщика. — У нас ситуация «три кота в чёрном». Информацию не разглашать. Василиса, на тебя вся надежда. Ты взрослая, мудрая, ты понимаешь, что такое женская солидарность. Мама вернётся через час. Если она это увидит, мне запретят гулять до совершеннолетия. Поняла?

Василиса медленно моргнула. Это можно было трактовать как угодно.

— А вам, салаги, — Аська повернулась к котятам, — по одной молочной сосиске из стратегических запасов. За молчание. Как в кино. Вы ничего не видели, вы спали на батарее. Ясно?

Пончик и Шустрик, услышав волшебное слово «сосиска», синхронно ткнулись мокрыми носами в ладонь. Это было «да». Аська метнулась на кухню, достала из холодильника три холодных, скользких кружочка и вернулась.

— Договор!

Пончик проглотил свою порцию, даже не жуя. Шустрик попытался сделать то же самое, но подавился и закашлялся, выпучив глаза. Аська похлопала его по спинке. Котята сыто икнули, облизнулись и улеглись прямо на осколках, всем своим видом демонстрируя, что они — два пушистых, сонных комочка неведения. Они даже глаза закрыли для пущей убедительности. С ними проблем не будет.

Аська снова повернулась к Василисе, протягивая ей её законную сосиску.

— Твоя очередь, напарница. Берёшь?

Василиса посмотрела на сосиску. Потом на Аську. Потом на дверь. Затем она медленно, с королевским достоинством, подошла к сосиске… и, аккуратно поддев её лапой, скинула на пол, прямо под диван. После чего села, обернула хвост вокруг лап и с видом оскорбленной аристократки отвернула морду в сторону окна. Она смотрела на воробья, чирикающего на ветке, и делала вид, что в комнате нет ни девочки, ни осколков, ни предательства в виде сосиски.

— Ах вот как, — обиделась Аська. — Значит, Пончик и Шустрик — продажные шкуры, а ты — честный полицейский? Ну и пожалуйста! Сиди тут, охраняй место преступления. А я пойду писать завещание.

Она вернулась в центр комнаты, села на пол рядом с кошкой и обхватила колени руками. До прихода мамы оставалось сорок минут.

— Ну почему мне так не повезло? — ворчала Аська, глядя в пушистый затылок Василисы. — Два свидетеля купились за копейки, а главный, самый принципиальный, оказался неподкупен. Что я ей скажу? «Мам, это кошка вазу разбила»? Да она меня заставит эту вазу языком вылизывать! Эх, Асенька, плохи твои дела. Кажется, придётся признаваться. Но сначала я всё-таки попробую склеить её моментом. Если мама не заметит швов, скажу, что она сама треснула. От старости. Да, отличный план.