Священник Андрей Зуевский

Но при этом он пишет: "Я все слушал, слушал и не мог отделаться от мысли, что на это «Я полюбил!», мне все время хочется ответить: «Ну и что?»"Чувство любви, тем более взаимной, самое прекрасное что есть на земле, но есть такая реальность, из которой про него можно сказать: «Ну и что?», а из обычной – нельзя. Эта другая реальность и есть вера, которая не от мира сего. У о. Александра она была, а у того священника нет. Можно проживать свой срок с таким сердцем, в котором эта реальность обитает и определяет нашу жизнь? Не с таким умом, так-то мы цитаты из Нового Завета часто повторяем, а именно сердцем? Тайна сия велика есть.

Существует совершенно очевидный факт: мы живем, не зная своего будущего, но мы знаем о неизбежности своих утрат. Мы осведомлены о возможности того, что нам будет больно:  о собственном уходе, о потерях тех, кого мы любим, об одиночестве. Мы все в глубине страдаем от этого, часто даже не понимая, что страдаем мы именно от этого. И вот, в конце концов  выходит так, что причина страданий в том, что естество наше не может принять жизнь, потому что в итоге оказывается, что во многом жизнь — это травма. Естество не принимает травму, хочет от нее увернуться, а это невозможно. Я думаю, что принять полностью все содержание человеческой жизни никто и никогда легко не сможет. Что уж говорить о нас? Вспомните Христа в у гроба своего умершего друга Лазаря. Он не оставался невозмутимым как некий сверхчеловек или какой-то просветленный полубог, он плакал, страдая от невыносимости своей утраты. В этом страдании и в его ожидании заключена совершенно неизбежная составляющая нашей жизни, можно сказать, вещество бытия, в котором нас, не спрашивая нашего согласия, разместили, и вопрос, который неизбежно возникнет перед каждым, просто в силу наличия у нас разума, состоит в том, благословим мы это непрошенное размещение или проклянем, придем в итоге к печали и бессмысленности или к благодарности. Эта благодарность идущая сквозь ад утрат и боли, абсолютно парадоксальна, ни на чем из того, что есть в мире, не основана и, по-моему, возможна только если у человека есть дар веры. Но именно эта благодарность только и может изменить то, что, казалось бы, изменить нельзя. Одно главных из свидетельств тому — Гефсиманская молитва Христа: «Отче! О, если бы Ты благоволил пронести чашу сию мимо Меня!». Но и дальше: «впрочем не Моя воля, но Твоя да будет. Явился же Ему Ангел с небес и укреплял Его».  С Лазарем совершается невозможное возвращение к жизни, когда никаких надежд, кроме как на Бога, больше нет; утешение и укрепление приходит  человеческому естеству Христа, когда в невероятной антилюбви, антидобре, боли и страдании этого мира Он исповедует веру в волю Божию, в ее благо и в итоге – в ее любовь. Верующий верит, что такое возможно, неверующий не верит, однако верующему открывается та жизнь, в которой его вера может расти, очищаться и крепнуть.
Вера нуждается в воспитании и, по-моему, об этом стоит помнить именно пока нам хорошо. Иначе Ангелу будет трудно явиться, когда действительно будет надо. Воспитание же сие — дело, прямо скажем, нелегкое. Мир наш как бы вывернут теперь наизнанку. Пока всё нормально, человек не хочет думать о том, что действительно существенно для него, а когда приходит то, чего мы не хотим и не принимаем, мы как бы сразу и вспоминаем себя, свое место в бытии со всеми его неприятными свойствами. Но они же и до этого были! Я должен сказать, что со временем я остро, практически ежедневно начал чувствовать их гнетущий потенциал, их реальность, куда более явную и фундаментальную, чем все человеческие анестезии (надо список составить), из которых часто и сплетается наша жизнь. Но при этом мне кажется, что так или иначе, самое существенное в человеке оживает именно при конфронтации с неизбежностью катастрофического зла в своей жизни. Это конфронтация может быть разной. Выбор веры — это быть на стороне Того и тех, кто не от мира сего. Вера и молитва действительно могут противостоять страху но, по моему, это постоянно ускользает из сознания тех, кто считает себя верующими –  этот выбор будет иметь реально ощутимый смысл, только если внутри все действительно перевернётся: благом будет не быть богатым, не иметь власти и превосходства над другими, быть последним и всем слугой, не думать о будущем, кстати. Или вот как о. Александр Шмеман писал в Дневниках: к нему приехал, по-моему, даже родственник его, священник, который ради отношений с женщиной оставил свой сан и  бросил семью. И вот они ходили весь день гуляли и разговаривали. И священник этот все время повторял: «Ну ты понимаешь, я полюбил!» И о. Александр понимал, и скорее всего это действительно было так.

Николай Лесков рассказ Однодум: На Руси все православные знают, что кто Библию прочитал и «до Христа дочитался», с того резонных поступков строго спрашивать нельзя; но зато этакие люди что юродивые, — они чудесят, а никому не вредны, и их не боятся.

в обратном направлении. То есть, там была бы история о том, как бедная Мария страдала в некой темнице от наложенных на нее бессмысленных, как они считают, ограничений, а потом ее осенило что-то, она освободилась и стала «сама собой». Эдакое житие наоборот. Просто уверен в том, что сняли бы именно так, да собственно и снимают, примеров полно. Это говорит о том, насколько несовместимы, по сути противоположны пути мира и Духа, и о том, какой небывалой поляризации достигла эта несовместимость в наше время. При этом выбор всегда за нами, но суть его в том, что он неизбежен. Правда и духовная красота жития прп. Марии заключается  именно в том, что в нем эта несовместимость и неизбежность выбора открываются для желающего вообще что-либо открывать для себя с потрясающей силой.
Эта ничем непреодолимая альтернатива нашей жизни (можно конечно убедить себя, что ее нет, но это тоже движение вниз) с особой, новой ясностью проявляет евангельское слово о том, что «нельзя служить двум господам" (Мф. 6, 24). И даже тот, кто не готов к бескомпромиссности (таких  среди нас большинство), кто не готов полностью принять эту неизбежность выбора, а тем более исполнить этот выбор (таких вообще почти нет) – хотя бы не думай, что есть какая-то другая духовная жизнь кроме жизни Христа, апостолов, Марии Египетской или Серафима Саровского. Я думаю, ее просто не существует. Не важно монах ты или нет – христианин не служит миру, не исполняет духовные законы падшего мира, по крайней мере пытается не исполнять. Даже если христианин живет в миру, внутри себя этот мир с его удовольствиями и соблазнами он несет, как бремя, а как радость и счастье свое служение Богу – служение мире, где правят враждебные Богу силы. Так что слова: «Где сокровище ваше» там будет и сердце ваше» (Мф. 6, 21) это важнейшая тема для диагностики своей веры, можно сказать ее камертон. При этом очень важно помнить: в религии фальшь намного хуже неверия.

В молитве, которую мы читаем каждый день сказано: избавь меня, Господи, от многих и лютых воспоминаний. Представляется, что в покаянии именно такое избавление постепенно и происходит. Свободы становится больше и  это всегда связано с радостью от вновь обретенной силы к жизни. И то, что в прожитом прошлом казалось крайне болезненным и даже стыдным, становится неизбежными именно для меня событиями на пути к нынешней точке моей жизни, в которой теперь есть Бог. Боль и стыд сменяются на благодарность. К необходимости Бога приближает именно наше несовершенство, его осознание и его принятие. Об этом и сказаны слова: «Сила Моя в немощи совершается». (Там кстати еще дальше есть весьма важные слова: «И потому я гораздо охотнее буду хвалиться своими немощами, чтобы обитала во мне сила Христова» (1Кор.12, 9-10).
Мне кажется, христианство это глубокий личностный выбор обусловленный так или иначе пришедшим осознанием собственного бессилия к красоте и совершенству, к своему утраченному и забытому достоинству. Это при том, что в мире понятия о достоинстве совсем другие. Христианин начинается с того, что он как бы ужасается от того, какой он человек: насколько он несвободен, хотя и горд, насколько зависим, хоть и самодоволен, и насколько слеп и невежественен по отношению к себе и своим поступкам. Как, когда, кому и почему подобное осознание приходит, – тайна, и никто до конца никогда ее не опишет и не раскроет, но суть в том, что самой глубиной души сила Христова, которая только и может изменить это самодовольство, зависимость и невежество, становится  желанной, и так в сердце рождается любовь к Богу.
В церковном предании описано немало примеров рождения такой любви, и одним из самых ярких из них является образ преподобной Марии Египетской. Образ этот потому такой яркий, что несет в себе абсолютный отказ от греха ради любви к Богу, и даже не только от греха, а от всего, что может так или иначе к нему привести, то есть от обычного нашего комфортного быта, от нашей повседневности. Ведь она всегда к греху приводит: к праздности, излишествам, тщеславию, это как минимум, но вроде бы и ничего. Но вот для нее, видимо, было не ничего! И ее выбор был столь радикален, что нам сейчас и представить трудно, но при этом любой верующий человек чувствует, что житие Марии Египетской - это, безусловно, правда. Причем правда не просто фактическая, но намного больше: это не всегда видимая нами правда о человеческой душе, о ее месте в этом мире и о тех возможностях, которые ей открывает мир или же Бог, которого этот мир утратил.  Для человека, узнавшего веру и покаяние с такой силой, как было дано преподобной Марии, выбрать обычное было уже невозможно. Про это в Евангелии сказано: «…подобно Царство Небесное купцу, ищущему хороших жемчужин, который, найдя одну драгоценную жемчужину, пошел и продал всё (!), что имел, и купил ее».
Житие прп. Марии в церкви знают практически все. Если в двух словах, то суть в том, что она смогла познать и познала все, что может дать мир сей в плане чувственных удовольствий. Думаю, ей было дано дойти здесь именно до максимума. Эти максимумы есть во всех главных стихиях мира сего: во властности, в богатстве и в чувственности. Владеет ими враг Бога и рода человеческого и, владея ими, он ждет идущих, точнее, спускающихся по ступеням своей жизни.  Очевидно же, что по ступеням, о которых говорил св. Иоанн Лествичник можно идти и вверх, и вниз. Так вот, представляется, что прп. Мария дошла до конца, увидела, кто там ее ждет, и  с тех пор жизнь ее изменилась и изменилась навсегда, потому что такого рода видения явственно говорят человеческой душе, что есть вещи похуже самой смерти. Поэтому тогда она отдала буквально все, чтобы уйти оттуда, поднявшись вверх.
При понимании всего этого, кажется весьма примечательным, что если бы сегодня, скажем, на Нетфликсе или на Эпл ТВ решили бы снять очередной сериал, и в его основу была бы положена история о женщине, подобной св. Марии Египетской, то сюжет сериала непременно развивался как бы

и верно идет, поскольку вера заключается в том, что в какой бы точке пути своего Креста ты не был, самое существенное, самое важное и прекрасное всегда будет впереди.

Любой человек хочет иметь в жизни боле или менее надежную опору. Все хотят надежности, или точнее, иллюзию надежности, но убедительную, чтобы можно было поверить в нее, и убедить себя, что все теперь понятно. Однако опоры время которой не сочтено, которая не падет, когда придет ее срок, просто не существует. Время это уже пришло, потому что все это очевидно прямо сейчас. Одним словом естество наше желает определенности, но обрести ее не может, потому что неопределенность как раз и является непреложной чертой всего того, что с нами происходит. Она есть то, что никогда в течение жизни не поменяется. Бог и Его благодать познаются в открытом навстречу Ему сердце, но мужества не это нам всегда хватает.
Сложно ведь перенастроить свою душу так, что главным ее звучанием будет, не желание превосходства, удовлетворения и даже не безопасность, а любовь к Промыслу, к потоку Божественной воли. Так было до поры с Адамом в Эдемском саду, и во всем была только радость. Так было на Кресте, и жизнь была полная чаша страдания, потому что мир был уже отравлен жаждой самоутверждения.
Нам нужно самоутверждение, так хочет наше естество и это вовсе не делает нас злодеями. Только вот похоже, просто на просто,  оказывается, что эта наша жажда неутолима. Об этом и говорит вера, призывая это бесконечное самоутверждение если и не отменить, то хотя бы ограничить. «Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее» (Мк. 8, 35). В том заключается фундаментальный вызов веры по отношению к нашему естеству, но именно в этом она видит единственно возможное благо для человека и без этого вызова она бессмысленна. Осуществление этого вызова есть несение креста и узость, теснота пути.
Начало же этого пути в понимании: вот я хочу войти в храм – в некое пространство святости, чтобы стать частью Божественной жизни и вечности, поскольку в этом для меня откроется смысл, который иначе не откроется ни в чем. В этой причастности хотя бы иногда я буду чувствовать оправдание моих дел и поступков. Однако ведь я хочу  войти в это святое пространство, будучи не святым, и я знаю это, точнее, если все верно пойдет и мною не овладеет прелесть или религиозная гордость, я узнаю об этом несколько позже.
Что ж  теперь я понимаю, чем это грозит мне. Искренний человек, вошедший в это святое пространство будет обречен на постоянное болезненное трение с ним. Жить станет неудобно. Святость тяготит, тревожит,  требует перемен ради согласия с собой, обличает неспособность достичь добродетели. Гордость и самоутверждение прежде эту боль заглушали (может они и нужны для этого), а теперь анестезии нет. Не в этом ли Крест? И не свидетельство ли это того, что все верно? Не входящие же в это пространство вообще этих проблем не имеют, но ведь именно в готовности менять себя ради присутствия в жизни смысла заключается отклик на слова Христа: «…и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мк. 8, 34).
За такую цену (а другой нет) и дается немало. Открывается духовное зрение, которое позволяет видеть, что на самом деле руководит тобой в твоих делах, и намерениях, что держит тебя в чужих, (не твоих) руках. Становится возможным видеть как мир сей сжимает твою душу и не позволяет ей стать больше и сильнее. И любой человек пока он жив, пока он в сознании, способен попытаться от этих  объятий избавится. Причем отстраняя их от себя, понемногу отстраняешь и ото всех, кто находится рядом с тобой. Освобождая себя, приближаешь к свободе и других и в этом тоже признак верности: рядом с верующим человеком люди будут чувствовать радость освобождения..
В стремлении к такой свободе заключается величие и сила человека. Сам Бог этого не может сделать за нас, и в деле свободы, своей свободы мы можем то, что не может Бог. Кроме того, на этой стезе становится видно то, что из других мест нашего жития вообще увидеть нельзя. Это особая, всегда новая даль имеющая образ надежды. По открывшейся способности всегда так или иначе видеть этот образ тоже можно проверять все л

Где-то было сказано о человеке, который на самом деле полюбил, полюбил человеческой, земной любовью, что, как бы не сложилась его любовь, он становится подобен маленькому отважному самураю без доспехов. Без доспехов, ибо в этом состоянии он оказывается предельно уязвим. Поэтому любовь - удел мужественных. Но если говорить по-настоящему, всерьез о христианской любви к людям, то здесь этот образ справедлив в не меньшей степени. Очень важно понять: мы живем в мире эгоистов, сами при этом являясь эгоистами. В этом суть первородного греха, исказившего Божье творение. И у христианской, бескорыстной любви в данном нам теперь мире есть, если угодно, своя формула.
Выглядит она так: верующий человек призван быть абсолютно нетерпимым к собственному эгоизму и абсолютно терпимым к эгоизму других людей. Это в полной мере явлено во Христе. Представьте только: ведут на казнь, все это долго - суды, унижение. При этом одна только мысль, одно желание, и все это кончено! Врагов нет, и ты в оливковой роще за столом с вином в кругу единомышленников и почитателей. Все было бы, как хочет естество, то есть эгоистично, но христианство бы разрушилось или не появилось. Потому что это было бы эгоистичным ответом на эгоизм других. Мир бы остался прежним, беспросветным и безнадежным. Теперь же не так, ибо согласный принять свое избранничество христианин идет через свою боль, страдание, несправедливость и предательство со стороны других, принимая все это, как закон падшего мира, не отвечая на него противоборством. По-моему именно про это сказано, что любовь не ищет своего.

Подавляющее большинство из нас чувствуют себя неплохими людьми – не хуже и не лучше, чем другие, как мы обыкновенно выражаемся. Что же касается недостатков, тех или иных грешков, сделок с совестью, падений, то все это мы считаем, в сущности, нормальным – в порядке вещей. У кого же этого нет – все мы люди, все мы человеки, слабые и грешные. Но все же – совсем недурные люди.
 
   Нужно ли говорить, что в этой атмосфере самодовольства и нравственного минимализма христианство по-настоящему не звучит, не применимо, не имеет смысла, а если имеет, то не тот, что мы находим в Евангелии, а тот, что сами вкладываем в него. Ибо под грехом имеет в виду христианство совсем не тот или иной грешок, недостаток и, может быть, даже не падение – нет, под грехом разумеет оно как раз то самое внутреннее отпадение от Бога, от его Истины и духовного закона, которое выражается в первую очередь вот в этом нашем самодовольстве, нравственном минимализме.
 
Грех не в том, что мы падаем и грешим, а в том, что мы уже не замечаем настоящего падения, не замечаем падшести самой нашей жизни, «нормальной», «естественной». И достаточно сравнить это наше маленькое самодовольство и это маленькое признание греха с тем чувством греха, с тем воплем о раскаянии и прощении, который льется почти с каждой страницы Библии, чтобы убедиться в потрясающей, коренной разнице между ними.
 
   Короче говоря, мы не ощущаем и не сознаем своего рабства греху, своей порабощенности грехом, а потому и не хотим свободы от них. Как птица, родившаяся в клетке, не улетает из нее на свободу, даже если перед ней открывают дверцу, так и мы уже не сознаем больше, что вся наша жизнь искалечена, отравлена и изуродована грехом. Что мы не те и не такие, какими бы могли и должны были бы быть.
 
 
о. Александр Шмеман

но только о любви. Стало быть никакого другого пути у христианина и нет. Только нетерпимость к эгоизму собственному и терпимость к эгоизму других, всех, кто нравится и кто не нравится. В этом же хотя бы  приоткрывается та любовь, о которой говорят в Церкви, не так ли? Просто это настолько невообразимо тяжело, что кажется, что действительно умрешь. Однако благодать Божия никогда не убивает, а только преображает.
Так вот хотим ли мы сейчас этого преображения? Или боимся, что эта любовь действительно ослабит нашу ненависть к врагам, все наши «принципиальные» осуждения, расхождения и разделения? Не хотим ли мы слишком часто, как где-то было сказано, мира с теми, с кем мы уже в мире, любви к тем, кого мы уже любим? Не хотим ли самоутверждения и самооправдания? Хотим ли, когда с нами поступают несправедливо, относиться к несправедливому человеку с верой в то, что и его Бог любит и ведет своим путем? А если этот несправедливый слабее нас, захотим ли не радоваться тому, что его наказывает жизнь, не торжествовать в своей мирской справедливости, а нести его тяготы на себе? Или мать, сыновья которой выросли и покидают гнездо, захочет ли действительно доверить их Богу, понимая при этом, что ошибки для них неизбежны, ибо ошибаться, делать неправильный выбор – одна из непременных черт нашего существования? Дальнейший контроль только навредит всем. Но захочет ли она отпустить их или будет просить у Бога дальнейшей власти над ними? Позволит ли ангелу убить свою «ящерицу»? У каждого она и своя, и одна и та же, ибо ее природа – наш эгоизм. Она нам не видна, потому что мы смотрим на нее на фоне мира, который сам эгоистичен. Но если посмотрите на нее на фоне Евангелия и Христа, сразу увидите! Нежелание позволить ангелу убить ее не даст зародиться в нас любви. А отсутствие любви не даст пройти к источнику нашей жизни. В этом заключается отказ от благодати Божьей и во мне этот отказ живет и мало того он во многом и определяет мое существование…
Все это безусловно темы для размышления в течение поста, но уж и в начале такого размышления ясно, что, если это действительно имеет значение, человеческого решения здесь нет. Нужна именно вера. Вера как выход за пределы человеческого.