Существует совершенно очевидный факт: мы живем, не зная своего…

Существует совершенно очевидный факт: мы живем, не зная своего будущего, но мы знаем о неизбежности своих утрат. Мы осведомлены о возможности того, что нам будет больно:  о собственном уходе, о потерях тех, кого мы любим, об одиночестве. Мы все в глубине страдаем от этого, часто даже не понимая, что страдаем мы именно от этого. И вот, в конце концов  выходит так, что причина страданий в том, что естество наше не может принять жизнь, потому что в итоге оказывается, что во многом жизнь — это травма. Естество не принимает травму, хочет от нее увернуться, а это невозможно. Я думаю, что принять полностью все содержание человеческой жизни никто и никогда легко не сможет. Что уж говорить о нас? Вспомните Христа в у гроба своего умершего друга Лазаря. Он не оставался невозмутимым как некий сверхчеловек или какой-то просветленный полубог, он плакал, страдая от невыносимости своей утраты. В этом страдании и в его ожидании заключена совершенно неизбежная составляющая нашей жизни, можно сказать, вещество бытия, в котором нас, не спрашивая нашего согласия, разместили, и вопрос, который неизбежно возникнет перед каждым, просто в силу наличия у нас разума, состоит в том, благословим мы это непрошенное размещение или проклянем, придем в итоге к печали и бессмысленности или к благодарности. Эта благодарность идущая сквозь ад утрат и боли, абсолютно парадоксальна, ни на чем из того, что есть в мире, не основана и, по-моему, возможна только если у человека есть дар веры. Но именно эта благодарность только и может изменить то, что, казалось бы, изменить нельзя. Одно главных из свидетельств тому — Гефсиманская молитва Христа: «Отче! О, если бы Ты благоволил пронести чашу сию мимо Меня!». Но и дальше: «впрочем не Моя воля, но Твоя да будет. Явился же Ему Ангел с небес и укреплял Его».  С Лазарем совершается невозможное возвращение к жизни, когда никаких надежд, кроме как на Бога, больше нет; утешение и укрепление приходит  человеческому естеству Христа, когда в невероятной антилюбви, антидобре, боли и страдании этого мира Он исповедует веру в волю Божию, в ее благо и в итоге – в ее любовь. Верующий верит, что такое возможно, неверующий не верит, однако верующему открывается та жизнь, в которой его вера может расти, очищаться и крепнуть.
Вера нуждается в воспитании и, по-моему, об этом стоит помнить именно пока нам хорошо. Иначе Ангелу будет трудно явиться, когда действительно будет надо. Воспитание же сие — дело, прямо скажем, нелегкое. Мир наш как бы вывернут теперь наизнанку. Пока всё нормально, человек не хочет думать о том, что действительно существенно для него, а когда приходит то, чего мы не хотим и не принимаем, мы как бы сразу и вспоминаем себя, свое место в бытии со всеми его неприятными свойствами. Но они же и до этого были! Я должен сказать, что со временем я остро, практически ежедневно начал чувствовать их гнетущий потенциал, их реальность, куда более явную и фундаментальную, чем все человеческие анестезии (надо список составить), из которых часто и сплетается наша жизнь. Но при этом мне кажется, что так или иначе, самое существенное в человеке оживает именно при конфронтации с неизбежностью катастрофического зла в своей жизни. Это конфронтация может быть разной. Выбор веры — это быть на стороне Того и тех, кто не от мира сего. Вера и молитва действительно могут противостоять страху но, по моему, это постоянно ускользает из сознания тех, кто считает себя верующими –  этот выбор будет иметь реально ощутимый смысл, только если внутри все действительно перевернётся: благом будет не быть богатым, не иметь власти и превосходства над другими, быть последним и всем слугой, не думать о будущем, кстати. Или вот как о. Александр Шмеман писал в Дневниках: к нему приехал, по-моему, даже родственник его, священник, который ради отношений с женщиной оставил свой сан и  бросил семью. И вот они ходили весь день гуляли и разговаривали. И священник этот все время повторял: «Ну ты понимаешь, я полюбил!» И о. Александр понимал, и скорее всего это действительно было так.