Позывной "Симча"

В документах не были вписаны его дети, и вот уже второй год семья не может получить положенные выплаты за гибель.

Второй год. Человек погиб.
А семья второй год ходит по кабинетам и доказывает, что имеет право на память о нём, выраженную хотя бы в бумаге.

Будем тоже разбираться.


Я много раз видел смерть.
Видел, как уходят ребята, с которыми ещё утром пил чай.
Каждый раз думал: самое страшное — это там.

Но нет. Самое страшное — здесь, когда война заканчивается для человека, а для его семьи не заканчивается никогда.
Когда после похоронки начинается совсем другая война: с тишиной в трубке, с закрытыми клубами и размытыми дорогами, по которым не проехать к могиле собственного сына.

Вот это и есть та боль, о которой я сегодня говорю.
Она не громкая.
Она тихая, канцелярская, бытовая.
Но именно она и не отпускает.

Я прошу прощения, если получилось сбивчиво. Резко. Просто накопилось.

Все обращения, которые прозвучали в этот день, я принимаю как председатель ветеранской организации — в рамках своей общественной деятельности.
Они будут оформлены официально и направлены в установленном порядке.


Готов к любой критике и открытому разговору, в том числе публичному.
Если кто-то считает, что я не прав, — давайте обсуждать по фактам и по документам.
По каждому пункту этого поста у меня есть видео, обращения и свидетели.

Очень эмоционально.
Болит прямо жутко голова.
Сейчас немножко поработаю и буду отдыхать.

Берегите своих. И если у кого-то рядом такая же тишина — не молчите, пишите.

Всем хорошего вечера. До завтра.

Честь имею🫡

Друзья, добрый вечер.

Сегодня у меня был очень эмоциональный день.
Просто прорвало.
Сел писать этот пост — и понимаю, что надо излить душу, иначе не усну.

Сразу оговорюсь: про каждую деревню, где я был и что видел, расскажу подробнее отдельно.
Там много всего, и всё это заслуживает отдельного разговора.
Но здесь хочу остановиться на том, что задело особенно сильно.


Приехал в деревню, пообщался с местными жителями.
Один из них — местный житель — предложил мне проехать на кладбище. Посмотреть, как там всё выглядит на самом деле.

Важная деталь: он меня знал.
Знал по нашей деятельности.
Знал, кто я и чем занимаюсь.
Видимо понимал, что именно меня это ударит сильнее всего.
Понимал почему.

Вот так меня и пригласили на это кладбище — не как гостя, а как председателя одной из самых крупных ветеранских организаций.
С расчётом, что я увижу и не смогу промолчать.

Расчёт оказался верным.

Поездка оказалась очень увлекательной, только вот совсем не в том смысле, в каком хотелось бы.

Во-первых, дорога. Сверхопасная.
Видеозапись я приложу, но сразу скажу: таких американских горок я, наверное, не видел никогда.
Единственное, где я так ездил, — это на танке, когда мы воевали.

И это не фигура речи.
Я знаю, как трясёт в броне, как машину ведёт из стороны в сторону, как всё внутри сжимается.
Только там рядом были свои, и мы знали, зачем едем. А здесь...


Дорога настолько размыта и убита, что наверх мы так и не забрались.
Тут же узнали главное: недавно на этом кладбище хоронили бойца специальной военной операции.
Наверх смогла забраться только одна машина.
Кое-как затащили гроб.

А все, кто хотел поехать проводить бойца — а людей было много, — не смогли туда попасть.

Вот это меня держит до сих пор.
Я представляю родителей.
Они уже потеряли сына на фронте.
Уже прошли через то, через что не должен проходить ни один человек.

И вот финальная точка: гроб туда-сюда, машина буксует, люди внизу, а проводить сына в последний путь негде и не на чем.
Видео мало передаст угол наклона — там очень большой.
Машину шатало из стороны в сторону.

Я сидел и думал: я же знаю этот звук, этот крен, этот металлический скрип. Я это уже слышал.

Сейчас слышу снова — но уже над чужим гробом, в мирной жизни, на дороге к кладбищу.


Мы вернулись. И я эту историю просто не оставлю.

Как общественник буду добиваться, чтобы всё сделали по уму. Нормальная отсыпка.
Нормальные рвы, чтобы вода скатывалась в кювет. Щебень.

Это всё-таки люди. Хоть что-то должно быть.

Потом поехали дальше.
Ещё одна деревня в списке — Степноозерка — была пропущена, но мы встроили её посередине, прямо по пути. Залетели.
Спасибо жителям, всё-таки собрались, мы пообщались.
Это выполнили.

Дальше — Кибетень. Клуб был закрыт, но пришли родственники бойцов. И снова очень эмоционально.

Опять же говорю: у меня все эти истории, как у ветеранов, надрывают душу.
Не знаю, как это объяснить человеку, который не был там.
Но я слушаю мать, которая говорит про своего сына, — и слышу своих.
Тех, кто не вернулся.
Тех, кого я до сих пор помню по именам, по голосам, по лицам.

Это не проходит. Оно просто живёт рядом.

Здесь я выступаю уже как физическое лицо.
Как общественник.
Как человек, который сам прошёл войну.
Как председатель организации, для которой за каждым таким обращением стоят не слова, а люди.


Первое обращение — от матери бойца.
Полтора года семья не знает его статуса.
Человек просто пропал: из части не отвечают, статус до сих пор не определён. На связь он не выходит уже полтора года.

Просто пропал.

Будем разбираться. Такие ситуации у нас уже были: доказывали, что люди без вести пропавшие или погибшие, — просто проволочка, где-то видимо потерялись документы.

Но мать стояла и рыдала. Ей 80 лет. Я сам стоял с мокрым носом, потому что тяжело смотреть, тяжело ощущать.

И я знаю, что она чувствует. Потому что когда ждёшь весточку о своём — каждый день как год. А тут полтора года тишины.


Потом подошла ещё одна женщина. У неё погиб племянник — боец.

Жгутово, 28.10.2026

Приехал не с отчётом — приехал послушать, что болит, и записать как есть, чтобы потом из этого списка можно было что-то планировать.

Говорить о проблемах, не разговаривая с людьми, — неправильно.


Что болит...

Дороги. Участок от Медведска до Сереуля — беда, ремонт постоянно откладывается, остальное стараются поддерживать.

Зимой чистят, но не скажу, что вовремя и аккуратно — «по мере сил».
Хорошо хоть, что перемётов, как на четвёртом направлении, где дорогу просто перекрывает, у них нет.

Вода — главная беда. Грязная.
Летом набрать воды — целая история, люди стоят ночью, чтобы успеть.
Сеть принадлежит совхозу, а ремонтировать её он не может.
Получается, вода приходит, но исправить её некому.
Про напор и давление — отдельный разговор, который тянется давно.

Улица в подполье.
Здесь и в Жгутове, и рядом с Сереульским — у всех подполья затапливает: «на уровне опыта».

Люди вынуждены класть картошку в пустые дома на соседней улице, потому что у себя хранить негде.

Школа. Начальную закрыли.
Здесь, в отличие от других деревень, от этого не так больно: до школы в Степном близко.

Магазины. Было три, осталось два, есть частные.
Цены местами процентов на тридцать выше городских, но в совхозном магазине, наоборот, дешевле.

Детский сад.
Есть, но помещение большое, а вопрос с переводом куда-то пока не решён — «пока никак не переведут».


Что хорошо...

Дорогу на Назарово отремонтировали — вот это по-настоящему хорошо, потому что был полный трэш.

Внутрипоселковую дорогу тоже сделали — просили долго, но добились.

Связь — замечательная, без нареканий.

ФАП и медицина работают, запись к узким специалистам через колл-центр Назарова — нормально, без проблем.

Памятник на въезде обновили в этом году.

Спортивная площадка — свежая, сделали своими силами и с помощью.

Уличное освещение поставили.

Детский сад есть — и это держит деревню.

Если коротко: вода и дороги — то, что отравляет жизнь каждый день.

Всё остальное за последние годы всё-таки сделали и не забыли.
Деревня не брошена, но держится на том, что кто-то каждый день идёт и просит.

Честь имею 🫡

Московка, 28.10.2026: что сказали люди...

Приехал не с отчётом, а чтобы собрать проблемы своими словами — не по сводкам. Говорят «всё хорошо, всё развивается». Проверяю.

Дороги. Грейдер за два года проехал дважды и не выровнял — «так, для виду».

По обращению ответили прямо: в плане нет, работы не будет, ни подсыпки, ничего.

Медицина. Видеоконсультации и Госуслуги вместо приёма: у пожилого человека не восстанавливается пароль, у другого не включается камера — на весь день.

Санитарную ставку сократили на 0,25, зарплата 10 тысяч: снег, трава, полы.
К узкому специалисту — месяц, и это, по ответу, «норматив».

Школа. Первоклассников нет.
Дети собираются в клубе — три-пять человек, два раза в неделю.
Школа закрыта, отопление отключено.

Клуб и работа. В зале 12 детей — и их не бросают.
Молодёжь уезжает на заработки, местный бизнес закрывается.

Снег. Чистит «свой» человек, а не по контракту. УК не доробатывает: клуб и магазин — в последнюю очередь.

Хорошее тоже есть: люди пришли и говорили прямо, включая тех, кто рискуе.

ФАП на месте, препараты довозят.

Работник культуры держит детей.

Деревня, около 500 жителей, пять улиц, свой клуб и библиотека.

Спасибо всем, кто пришёл.

Честь имею🫡

Новоалександровка: до деревни не доехали, и это уже ответ

28 октября 2026 года.

В Новоалександровку не доехали. Машина села.

Дорога не чищена.
Всё, что было нужно для разговора о проблемах, показала сама дорога — без слов, без отчётов и без «в плане нет».

А дальше — ещё проще.
Здесь живут бабушка и дедушка. Уехали в Назарово.

Еще двое пожилых уходят в социальный дом — уже идут комиссии. Деревни скоро не будет.

Не потому что кто-то подписал решение закрыть.

Деревня ещё есть. В ней пока живут. Но она уже на той стадии, когда всё.

Хорошо, что об этом говорят вслух.

Плохо, что до этого приходится не доезжать.


Честь имею🫡

Итог встречи в деревне Медведск

28 октября 2026 года.

Приехал не с отчётом, а с блокнотом.
Все говорят, что всё хорошо и всё развивается.

Поэтому собираю проблемы как есть — чтобы было чем оперировать не на словах, а на бумаге.

Около 500 жителей — второй по численности населённый пункт Степновского сельсовета после Степного.

Пять улиц. Школы нет: закрыта, детей возят в Степной автобусами.

Детский сад работает примерно на 20 человек — два года назад его сделали из бывшей школы по программе, с капитальным ремонтом.

Три магазина, продукцию завозят, цены не выше городских.

ФАП модульный, поставлен лет семь-восемь назад.

С водой проблем нет, хотя жёсткая.

Мусор — мешковой сбор раз в неделю, у каждого населённого пункта свой день.


Что не так...

Дороги. Две дороги с обращениями — и воз, и ныне там.

Направление на Верхний Предгорный — самое тяжёлое: по нему каждый день идут два школьных автобуса.

Министр приезжал, дело сдвинулось, потом снова забыли.

Освещение. Держится на электрике, который оформлен в другом месте, и на старосте: написали в общую группу — реагируют в течение дня.

Но если нужна вышка, а столбы бетонные — уже не справляются.

Без вести пропавшие.
Один брат погибшего отправлял документы в восьмой раз.
Людям в такие моменты нужен один понятный адрес, а не восемь попыток.
Тут мы ему поможем, наш профиль


Что держит деревню...
Клуб: танцуют, поют, шьют костюмы, лепят декорации, дети и взрослые вместе.

Библиотека, где книги заказывают и заменяют.

ФАП и фельдшер на месте. Электрик и староста, которые отвечают за свет быстрее любой службы.

Списки семей СВО, которые ведут вручную, чтобы не забыть никого.

Люди, которые не уехали, пока работает предприятие, — а рядом с деревней оно ещё держится.

Честь имею🫡

Скоробогатово.
Здесь разговор вышел другим.

Скоробогатово — Назаровский район, Подсосенский сельсовет, в 75 километрах от Назарово.
По переписи 2010 года здесь жили сто четыре человека.
Сегодня на встречу пришли единицы: почти все взрослые, почти все пенсионеры, детей нет.

Разговор начался не с приветствия.
Первое, что мне сказали: «Какой только не приезжал», «сколько уже было тут», «сколько вы привозили». Сказали грубо, в лицо, не выбирая слов. Мне прямо дали понять, что здесь уже не верят.

Я не стал спорить и не стал обижаться.
Злость здесь адресована не мне лично, а всем.


Что я им сказал в ответ..
Сказал то, что есть.
Что я сам с войны: сто тридцать два нас было.
Что в строю осталось мало — и это не цифра из отчёта, а те, кого больше нет.
Что после возвращения я создал правозащитную организацию и судился много с кем.
Что мои братья смотрят на меня отовсюду: и с неба, и с фронта.
И что будет так.

Поэтому и езжу — не отчитываться, а записывать.
Хочу собрать пазлы реальной картины.
После этих слов мужики как-то опустили глаза.
Видимо, задело.

Вот что я увидел в этот момент: это работяги, на которых здесь всё держится. Руки, дома, хозяйство, дрова, вода — всё на них.
Их не убеждать надо, им надо просто не мешать.

Что здесь есть и чего нет...
Медицины нет. ФАПа нет.
За помощью — в Подсосное, по этой же дороге, и только когда оттуда приедет машина. Ждут.
Ночью привозят в больницу — и «не факт, что примут».
Одна из женщин рассказала: скорая приехала ночью, увезли, а дальше человек остался один на один с этим.
Раньше был свой фельдшер — сейчас звони и жди.

Дорога. Сейчас её не видно под снегом — и это не фигура речи.
То чистят, то нет.
Обещания про технику были, но в деревне их не увидели. А без дороги здесь не работает ничего: ни магазин, ни больница, ни подвоз.

Вода — самая тяжёлая тема.
Колонка и башня есть, напора не хватает, вода идёт самотёком.
Трубы забиваются, летом вода «стоит и болотом отдаёт», залить отопление из колонки — значит залить коричневое.
Фильтрации никакой, чистят, когда уже совсем не идёт.

Магазина нет. Автолавка раз в неделю.
Всё остальное люди решают сами: «Главное, чтобы дорога была — мы сами съездим».

Освещение есть. Единственное, что здесь не в списке проблем, и люди сами это сказали.
Мелочь, но я записал отдельно: значит, когда-то сделали, значит, можно.

Что я услышал за этой злостью?

Никто не просил невозможного.
Просили три вещи: чтобы дорогу чистили зимой, чтобы была вода и чтобы до них доехали. Всё.

Договорились о простом: обменялись телефонами.
В каждой деревне нужен один человек, который готов говорить и присылать факты.

Честь имею🫡

Селедково, 27 октября 2026 года.
Приехал послушать жителей.

Село Селедково, Назаровский район, Подсосенский сельсовет.
Вот что услышал.

О чём говорили в первую очередь...

Уголь. Первый и самый болезненный вопрос.
Женщина рассказывает: сын служит по контракту, участник СВО, уже полгода в части.
А уголь семье не дают — отказывают который год, формулировка одна: «по контракту, он в части на территории РФ».
Отсюда и обида: «В других регионах положено всем, а у нас — не положено».
Тут есть вопросы, но говорит, что он туда-обратно ездит.

Счёт за человека, которого нет...
Десять лет назад умер муж. Дочь собрала все документы, справку о смерти — сдали, приняли.
Счета продолжают приходить. «Обещают, что платить не будете, а счёт приходит». Десять лет.

Дорога. Обещали то к одному году, то к другому.
Д А по ней — в магазин, в школу, в больницу.

Связь. Мобильного сигнала нормального нет .
Держатся на Wi-Fi от дома и усилителях, до вышки около трёх километров.
Для села, где живут в основном пожилые люди, отсутствие связи — это не удобство, а безопасность.

Электричество. Просят укрепить опоры и провода: боятся замыканий. Просьба простая и совершенно законная.

Магазин. Свой закрывается, товары привозят не всем и не всегда.
Про субсидии для тех, кто хочет открыть дело, люди слышали — но им нужен просто работающий магазин рядом с домом.

Медицина и дети. Специалист, который работал много лет, ушёл — замены нет. Садик маленький, детей возят далеко.

Что вообще говорят жители...
Почти у каждого разговора одна и та же подкладка: «мы писали — нам не ответили».
Они хотят, чтобы до них доехали, чтобы им ответили и чтобы обещанное однажды было сделано.
А чаще всего звучит усталая фраза, которая цепляет сильнее любых цифр: «Доживём ли».


И хорошее — потому что оно там есть...
В селе живут люди, которых не сломали ни дорога, ни отсутствие связи, ни десять лет переписки с инстанциями.

Они пришли на встречу — не жаловаться, а рассказать и спросить. Восьмидесятилетние, кто держит дом и помнит здесь всех и всё. Матери, которые ждут сыновей и всё равно находят силы добиваться положенного — не для себя.

И главное: они не разучились верить, что ситуацию можно изменить.
Пришли, принесли документы, оставили свои телефоны, попросили не забывать.

Вот это в Селедкове и есть самое крепкое.

Уехал вечером, дальше по графику.

Честь имею🫡

Подсосное 27.10.2026

Люди держатся, и держатся с достоинством.

Водопровод — одна разветвлённая система, старая.
Когда идут переключения, отключения, ремонты, вода уходит: у кого-то на час-два, у кого-то на сутки, а у кого-то и на двое-трое.

Что было сделано... Поставили очистные сооружения — около 6,5 миллиона. И это реально помогло: стало заметно лучше.
Но систему это не заменило, и в отдельных домах вода всё равно приходит хуже, чем в других.


Человек пришёл работать, горит, пытается — и не может сделать ничего. Ему не дают труб, не дают техники, не дают людей.

Сократили рабочего. В мае сократили человека, который обслуживал клуб и всю территорию: сантехника, линолеум в кабинете, лампочки, розетки — всё на нём. Обещали вернуть. Полгода без человека.
Сейчас просят «ну давайте как-то», а женским коллективом и перенести что-то тяжело.

Электрика нет. Проехали деревни — ни в одной электрика нет.
Часть лампочек в клубе уже не горит.

Амбулатория есть, и это плюс: анализы сдают здесь, приезжают флюорография, маммография, кардиограмму делают на месте.

Детского педиатра нет.
Ребёнок с температурой — фельдшер решает, везти в город или нет. Осмотрит и выписать лекарства на месте не может: нужно выдвигаться в город или вызывать скорую из города — а она едет больше часа.

Раньше было проще. Был фельдшер, который обслуживал по месту. Сейчас маршрут один: город.


Дорогу подлатали — повреждения появляются снова. В планах: текущий участок решают в 2027 году, следующий — в 2028-м.
Собирали подписи, обращались в край.
Деньги выделяются по программе, но растянуто по годам: в прошлом году делали 10–11 километров, больше не могут.

Автобус ходит вторник, четверг и пятницу — утром и вечером. Пятничный рейс разбили пополам, чтобы студенты могли приехать домой в пятницу и уехать в воскресенье.

Магазин, есть, но самое необходимое.
Цены выше, и люди считают: выгоднее съездить в город, даже с учётом бензина. Едут и экономят.


Зимой в домах холодно. Бывают часы, когда отопление вообще не включали. Платят 8,5 тысячи в месяц вместе с водой — и за дни, когда воды и тепла не было, перерасчёт никто не делает.

Управляющая компания меняется, давление не держит, «если даёт давление — где-то рвётся».


Сокращения идут второй год. Люди не спят, сходят с ума, не понимая, куда потом идти.

Местные мужики ездят на вахты, хотя с удовольствием отказались бы — просто нет рабочих мест.

Молодёжь уезжает в город по возможности.


Что в плюс...
Благоустройство. Сделана детская площадка, поставлены тренажёры, ограждено кладбище, частично отремонтирована дорога, приведены в порядок памятники.

Дом культуры. Получили новую аппаратуру по программе.
Заявились на 2027 год с ремонтом сцены — «моя любимая сцена, где поёт душа». И люди поддерживают, не бросают до конца.

Очистные сооружения. 6,5 миллиона — и вода действительно стала лучше. Это не бумажка, это видно в кране.

Медицина на месте. Анализы, флюорография, маммография, кардиограмма — самое необходимое здесь делают, не надо ехать.

Автобус. Два-три дня в неделю, но с заботой о студентах: рейс перекроили так, чтобы дети успевали домой.

Библиотека. Дети берут книжки и заставляют родителей читать дома.
Приходят и просят: «дай ещё, я её возьму, чтобы сесть писать».
Библиотекарь сама удивляется, как много читают.

Территориальное подразделение. Появилась машина, есть техника.

Люди. Готовы говорить правду, готовы быть на связи, готовы писать бумаги. Это главный ресурс села.

Честь имею🫡

В Красноярске идут поиски 12-летнего мальчика, который накануне не вернулся из школы.

Ребенок учится в школе в переулке Медицинский. Был одет в черные широкие джинсы, бомбер темно-зеленого цвета. При себе у него был сотовый телефон.

Сообщить какую-либо информацию о ребенке можно по номеру 112.

Красноярск с огоньком | Подписаться