Друзья, добрый вечер.

Сегодня у меня был очень эмоциональный день.
Просто прорвало.
Сел писать этот пост — и понимаю, что надо излить душу, иначе не усну.

Сразу оговорюсь: про каждую деревню, где я был и что видел, расскажу подробнее отдельно.
Там много всего, и всё это заслуживает отдельного разговора.
Но здесь хочу остановиться на том, что задело особенно сильно.


Приехал в деревню, пообщался с местными жителями.
Один из них — местный житель — предложил мне проехать на кладбище. Посмотреть, как там всё выглядит на самом деле.

Важная деталь: он меня знал.
Знал по нашей деятельности.
Знал, кто я и чем занимаюсь.
Видимо понимал, что именно меня это ударит сильнее всего.
Понимал почему.

Вот так меня и пригласили на это кладбище — не как гостя, а как председателя одной из самых крупных ветеранских организаций.
С расчётом, что я увижу и не смогу промолчать.

Расчёт оказался верным.

Поездка оказалась очень увлекательной, только вот совсем не в том смысле, в каком хотелось бы.

Во-первых, дорога. Сверхопасная.
Видеозапись я приложу, но сразу скажу: таких американских горок я, наверное, не видел никогда.
Единственное, где я так ездил, — это на танке, когда мы воевали.

И это не фигура речи.
Я знаю, как трясёт в броне, как машину ведёт из стороны в сторону, как всё внутри сжимается.
Только там рядом были свои, и мы знали, зачем едем. А здесь...


Дорога настолько размыта и убита, что наверх мы так и не забрались.
Тут же узнали главное: недавно на этом кладбище хоронили бойца специальной военной операции.
Наверх смогла забраться только одна машина.
Кое-как затащили гроб.

А все, кто хотел поехать проводить бойца — а людей было много, — не смогли туда попасть.

Вот это меня держит до сих пор.
Я представляю родителей.
Они уже потеряли сына на фронте.
Уже прошли через то, через что не должен проходить ни один человек.

И вот финальная точка: гроб туда-сюда, машина буксует, люди внизу, а проводить сына в последний путь негде и не на чем.
Видео мало передаст угол наклона — там очень большой.
Машину шатало из стороны в сторону.

Я сидел и думал: я же знаю этот звук, этот крен, этот металлический скрип. Я это уже слышал.

Сейчас слышу снова — но уже над чужим гробом, в мирной жизни, на дороге к кладбищу.


Мы вернулись. И я эту историю просто не оставлю.

Как общественник буду добиваться, чтобы всё сделали по уму. Нормальная отсыпка.
Нормальные рвы, чтобы вода скатывалась в кювет. Щебень.

Это всё-таки люди. Хоть что-то должно быть.

Потом поехали дальше.
Ещё одна деревня в списке — Степноозерка — была пропущена, но мы встроили её посередине, прямо по пути. Залетели.
Спасибо жителям, всё-таки собрались, мы пообщались.
Это выполнили.

Дальше — Кибетень. Клуб был закрыт, но пришли родственники бойцов. И снова очень эмоционально.

Опять же говорю: у меня все эти истории, как у ветеранов, надрывают душу.
Не знаю, как это объяснить человеку, который не был там.
Но я слушаю мать, которая говорит про своего сына, — и слышу своих.
Тех, кто не вернулся.
Тех, кого я до сих пор помню по именам, по голосам, по лицам.

Это не проходит. Оно просто живёт рядом.

Здесь я выступаю уже как физическое лицо.
Как общественник.
Как человек, который сам прошёл войну.
Как председатель организации, для которой за каждым таким обращением стоят не слова, а люди.


Первое обращение — от матери бойца.
Полтора года семья не знает его статуса.
Человек просто пропал: из части не отвечают, статус до сих пор не определён. На связь он не выходит уже полтора года.

Просто пропал.

Будем разбираться. Такие ситуации у нас уже были: доказывали, что люди без вести пропавшие или погибшие, — просто проволочка, где-то видимо потерялись документы.

Но мать стояла и рыдала. Ей 80 лет. Я сам стоял с мокрым носом, потому что тяжело смотреть, тяжело ощущать.

И я знаю, что она чувствует. Потому что когда ждёшь весточку о своём — каждый день как год. А тут полтора года тишины.


Потом подошла ещё одна женщина. У неё погиб племянник — боец.