компульсивный постмодерн

дополнение:

Объективные обстоятельства и их эмоциональное восприятие — разные вещи. Внутренний спектакль может развиваться сходным образом независимо от того, действительно ли человека обидели, несправедливо обвинили или он сам допустил ошибку. Для запуска механизма достаточно субъективного ощущения угрозы или унижения. Однако это не означает, что объективная правда не имеет значения.

Зло как результат взаимных защитных реакций. Каждый участник конфликта может считать себя жертвой и действовать ради самозащиты. Но совокупность таких действий создаёт систему, в которой люди всё сильнее вредят друг другу. Причём невозможно обязательно выделить одного человека, который изначально запустил весь процесс.

Последствия поступка способны запускать новый спектакль. Иногда человек совершает проступок, практически не задумываясь о нём. Но когда начинают приближаться последствия, он впервые всерьёз обращается к произошедшему. Именно тогда может возникнуть сложная система объяснений, оправданий и оценок, которой не существовало до поступка.

Раскаяние тоже может быть приспособлением. Изменение моральной оценки после наказания не обязательно означает глубокое осознание ошибки. Оно может возникать из того же механизма приспособления к болезненным обстоятельствам, который раньше способствовал совершению проступка.

Внутренний спектакль может не только создавать убеждения, но и менять саму способность человека воспринимать происходящее. По мере развития структуры одни мысли становятся доступнее, другие — менее вероятными. Поэтому меняется не только отношение к конкретной ситуации, но и то, какие объяснения человек вообще способен в дальнейшем построить.

Человек не просто подбирает оправдание уже существующему желанию. В процессе внутреннего спектакля создаётся сама система восприятия, внутри которой возникают желания, моральные оценки и возможные поступки.

Не менее интересен спектакль после совершённого поступка. Человек может испытать стыд, сожаление или страх последствий. Затем вновь начинает объяснять происходящее. В одном случае признаёт собственную ответственность, в другом убеждает себя, что был вынужден так поступить, в третьем бесконечно чередует самобичевание с оправданиями. Раскаяние тоже бывает разным, но при этом во всех случаях ощущаться может искренне. Слоев самообмана может быть сколько угодно, и человек будет в них верить, если это выгодно его мозгу. Иногда раскаяние вырастает из понимания причинённого вреда, иногда главным двигателем становится страх наказания или потери привычного положения. Ощущения и реакции могут быть похожи, но это разные внутренние процессы. Похожее изменение оценок возможно и под сильным давлением или в зависимости от другого человека, 

В таком случае настоящее раскаяние требует большего, чем признания отдельной ошибки. Необходимо пересмотреть ту внутреннюю историю, в которой ошибка представлялась разумной или неизбежной. И здесь гордыня снова становится препятствием. Когда слишком многое построено вокруг собственной правоты, признать её отсутствие означает отказаться от целой системы объяснений. Впрочем, обратное тоже верно: способность замечать самооправдание ещё не означает обязанности во всём обвинять себя. Самобичевание может быть таким же способом избежать точной оценки происходящего, как и поиск внешнего виновника.

Из этого следует ещё один вывод. Моральный выбор начинается не только в момент действия. Он происходит и раньше, когда человек снова возвращается к старой обиде, принимает удобное объяснение, избегает неприятного вопроса или, наоборот, пытается посмотреть на ситуацию чужими глазами. Не каждой мыслью можно управлять. Нельзя просто запретить себе испытывать злость, тревогу или стыд. Но можно хотя бы иногда замечать, что внутренний спектакль развивается по одному и тому же сценарию, и пытаться проверить, насколько этот сценарий соответствует действительности.

При этом нельзя забывать о внешней среде. Человек не создаёт свои способы мышления в пустоте. Он усваивает отношения, привычки и готовые объяснения, которые видит вокруг. В среде, где принято избегать ответственности, самооправдание становится нормой. Там, где люди способны признавать ошибки, легче научиться делать то же самое. Получается, общество влияет на моральный выбор не только через наказания и правила, но и через те внутренние диалоги, которые человек постепенно перенимает у других.

Такие процессы знакомы почти каждому. Люди преувеличивают чужую вину, придумывают ответы задним числом, оправдывают собственные ошибки. Обычно это не приводит к преступлению. Но различие в последствиях не отменяет сходства самих механизмов.

Зло в таком случае никогда не начинается с желания стать злым. Иногда его начало — в совершенно естественном стремлении перестать испытывать боль, избавиться от тревоги или восстановить достоинство. Человек пытается объяснить себе мир и постепенно создаёт объяснение, которое делает недопустимое допустимым. Добро может рождаться похожим путём: через размышление, сочувствие, проверку своих оценок и признание чужой реальности. Поэтому важно не только то, какие убеждения человек уже имеет, но и то, каким способом они возникают. Он не просто действует согласно своему отношению к миру. В повседневном внутреннем спектакле он постоянно создаёт это отношение — и вместе с ним самого себя.

Моральный выбор не всегда выглядит как спор добра со злом. Иногда нравственный запрет просто перестают замечать. Иногда опасная мысль долго остаётся неопределённой и не имеет силы, пока вокруг неё не выстроится объяснение. А иногда уже готовая структура оправданий позволяет человеку совершить то, на что он раньше не решился бы. Это не универсальный путь преступления, но вполне возможный.

Допустим, кто-то пережил болезненную обиду. Сначала он злится и представляет возможный ответ. Затем вспоминает прежние конфликты и связывает их в одну историю. Появляется образ человека, который якобы всегда действовал против него. Далее возникает мысль о необходимости восстановить справедливость. Вначале она может быть очень общей. Однако каждый новый воображаемый разговор добавляет к ней детали, а эмоции постепенно меняют представление о допустимом. Человек может прийти к опасному решению не вопреки своей внутренней логике, а именно следуя ей. Проблема в том, что сама логика выросла из одностороннего переживания.

Здесь особенно важна последовательность. Обида может стать началом ненависти или попытки понять другого человека. В первом случае внимание притягивают воспоминания, подтверждающие чужую вину. Во втором — вопросы о причинах поступка, собственных ошибках, возможном недоразумении. Содержание изначального события одно и то же; различается путь, по которому развивается размышление. От этого пути зависит, какие новые мысли окажутся возможными и убедительными. Иначе говоря, важна не только мысль, но и её история.

До определённого момента у человека вообще может не быть устойчивого мнения по вопросу. Есть лишь потенциал: разрозненные знания, привычки, эмоции и воспоминания. Затем какое-то событие заставляет об этом задуматься. Возникают первые связи, за ними следующие. Постепенно формируется целое дерево мыслей, в котором новые выводы зависят от предыдущих. Как при подготовке к экзамену: сначала материал кажется разрозненным, а потом вдруг начинает складываться в понятную систему. Только здесь результатом становится не знание предмета, а отношение к человеку, поступку или обстоятельствам.

Развившаяся структура способна влиять на дальнейшее мышление. Человек уже не рассматривает каждую новую ситуацию с нуля. Он пропускает её через готовое объяснение. Одни факты легко находят в нём место, другие кажутся случайными или несущественными. Чем больше мыслей и переживаний связано с этой системой, тем труднее её пересмотреть. Отказ от одного вывода может потребовать заново оценить целую цепочку событий и собственных реакций.

В этом смысле мнение возникает из взаимодействия памяти, эмоций, ожиданий и воображаемых разговоров постепенно, по кускам, а не целиком и сразу. Отдельное воспоминание ещё не определяет поступок, как и отдельный порыв. Но их соединение способно создать устойчивое отношение, которое затем будет направлять поведение. Это можно назвать возникающим свойством всей структуры: результат нельзя свести к одной мысли или одной эмоции. Внутренний спектакль оказывается не украшением уже принятого решения, а процессом, в котором само решение становится возможным.

Важно, что этот механизм должен работать не только со злом. Человек может долго не понимать, почему стоит кому-то помочь, простить обиду или признать ошибку. Но потом событие вызывает сочувствие, заставляет представить чужое положение, связать прежний опыт с новой ситуацией. Постепенно появляется другое отношение и желание поступить хорошо. Тот же мысленный спектакль может выращивать не ненависть, а заботу; не самооправдание, а ответственность. Его направление зависит от действующих чувств, опыта и того, какие связи между мыслями формируются. Само по себе длительное размышление, конечно, не гарантирует верного выбора.

себя великим; иногда достаточно не допускать мысли, что мог быть неправ. Проблема начинается там, где объяснение перестаёт проверяться действительностью и становится способом поддерживать удобное представление о себе. Человеку бывает всё труднее различать то, что произошло, и то, что он постепенно достроил в своей голове.

Похожий механизм хорошо виден в рабочих коллективах. Представим организацию, в которой обязанности распределены плохо, дисциплина слаба, а дополнительные усилия почти ничего не меняют. Возникают ошибки и сложности. Участникам приходится защищаться от последствий, хотя ни один из них не управляет системой целиком. Сначала сотрудник лишь думает: проблема возникла не по моей вине. Затем начинает доказывать это руководству. Другой воспринимает объяснение как попытку переложить на него ответственность и отвечает тем же. Постепенно спор о конкретной задаче превращается в личную вражду.

Особенно показательно, что для такой вражды необязательно нужен изначально злонамеренный человек. Один избегает лишней работы, потому что не видит в ней смысла. Другой оправдывается, потому что опасается обвинения. Третий жалуется руководству, потому что чувствует несправедливость. Каждый действует из понятных ему причин, а вместе они создают среду, в которой доверять становится опасно. Тот, кто изначально не хотел перекладывать ответственность, после нескольких неприятных случаев может научиться делать то же самое. Сначала с оговорками, потом почти автоматически. И всякий раз внутренний спектакль подсказывает, почему именно сейчас это допустимо.

Но как тот же механизм способен привести от мелкого проступка к преступлению? Представим человека, который не в порыве аффекта, а осознанно обдумывает действие, которое прежде считал недопустимым. Его учили, что нельзя воровать, обманывать, причинять вред. Возможно, он и сейчас искренне разделяет эти правила. Следовательно, между желанием и поступком должен возникнуть какой-то конфликт. Запрет может удержать человека. Но может и потерять силу. Интересно понять не только последнее решение, но и то, что происходит до него.

Один вариант — прямое преодоление запрета. Человек понимает, что собирается сделать плохо, но сильное желание оказывается важнее. Другой вариант связан с незнанием: человек не понимает последствий или не умеет дать своему действию моральную оценку. Есть и третий, особенно интересный: в процессе размышления меняется сама оценка поступка. То, что раньше было очевидным злом, постепенно начинает казаться исключением, вынужденной мерой или даже восстановлением справедливости.

В этом случае человек не обязательно отказывается от своих принципов. Он по-прежнему считает, что воровать плохо, а вредить другим нельзя. Но конкретное действие выводится за пределы общего правила. Обстоятельства объявляются особыми, чужая вина — исключительной, собственное положение — невыносимым. Иногда меняется оценка не поступка, а того, к кому он направлен: его интересы начинают казаться менее важными. Так моральный запрет не исчезает, но перестаёт действовать в том месте, где особенно нужен.

Есть и более простой, почти незаметный механизм. Намерение может угаснуть, если перестать о нём думать. Это знакомо по бытовым привычкам. Человек решает чего-то больше не делать, долго следит за собой, а затем отвлекается и возвращается к прежнему поведению почти автоматически. После этого начинаются объяснения: почему сорвался, был ли выбор, стоит ли себя винить. Иногда возникает цикл, в котором самоупрёки чередуются с повторением привычки. Разумеется, нарушение бытового обещания и преступление несопоставимы по тяжести. Но здесь есть общая черта: даже искреннее намерение не работает как постоянно включённый механизм. Оно может ослабнуть, если другие чувства и мысли вытесняют его из внимания.

Преступление часто представляют как что-то особенное, словно существует отдельный механизм, который превращает обычного человека в преступника. В одном объяснении человек изначально зол, в другом - поддаётся природному порыву, в третьем - ошибается или не понимает последствий. Всё это, конечно, бывает, но, возможно, наиболее интересная и фундаментальная часть происходящего более обыденная, она присутствует в обычной ежедневной жизни каждого. Человек, который готовится совершить дурной поступок, думает так же, как и в обычной жизни. Он вспоминает, спорит с собой, представляет будущее, объясняет чужие действия и свои собственные. Различие может быть не в самом способе мышления, а в том, как этот процесс развивается и к чему приводит.

Значительная часть наших мыслей напоминает спектакль, который мы разыгрываем перед самими собой. В нём есть персонажи, реплики, воображаемые сцены и разные варианты событий. Перед неприятным разговором человек заранее репетирует ответы. После ссоры придумывает, что следовало сказать. Перед важным решением представляет его последствия. Такой спектакль не обязательно нужен для самооправдания. Он помогает готовиться к действиям, справляться с переживаниями, понимать других и самого себя. Иногда он возникает как немедленная реакция, иногда продолжается днями и постепенно готовит уже отложенную реакцию.

Движущей силой нередко оказывается тревога. Что-то нарушило привычный порядок, причинило боль или поставило под угрозу представление человека о себе. Возникает потребность разобраться в ситуации и найти выход. Но мышление при этом не остаётся беспристрастным. Одни объяснения тревожат, другие успокаивают. Удобная версия кажется убедительной. И мысль начинает оправдывать эмоцию.

Кто-то сделал обидное замечание, а остроумный ответ пришёл в голову лишь спустя час. Казалось бы, человек просто подбирает слова для уже закончившегося разговора. Но нередко он делает гораздо больше: снова и снова воспроизводит сцену, меняет собственные реплики, представляет реакцию обидчика. Постепенно меняется и оценка произошедшего. Замечание начинает казаться намеренным унижением, собеседник — всё более неприятным, а собственная обида — всё более справедливой. В действительности новых событий не было. Изменилось отношение к старому событию.

Тогда возникает обратная связь. Эмоция запускает мысль, мысль изменяет эмоцию, а новое чувство направляет следующие размышления. Внутренний спектакль уже не просто отражает отношение к ситуации, а создаёт его. До размышления были отдельные впечатления, воспоминания и тревога. После него появилась связная история о том, что произошло, кто виноват и что теперь следует делать. Такая история может быть верной, но может быть и ошибочной. Особенно если она строилась прежде всего ради того, чтобы избавиться от болезненного переживания.

В этом контексте интересно посмотреть на гордыню. Её часто понимают как уверенность человека в собственном величии. Но во многих случаях она может возникать почти из противоположного состояния — из унижения, бессилия, стыда, ощущения собственной незначительности. Человеку плохо от того, каким он оказался в чужих глазах или в собственных. Тогда внутренний спектакль начинает восстанавливать утраченное достоинство. Если другой глуп, несправедлив и ничтожен, его оценка уже не так страшна. Если неудача целиком объясняется чужими ошибками, становится легче. Если собственный проступок был вынужденным, можно не чувствовать вины.

Появляется компенсирующая конструкция. Она может помогать пережить неприятное событие, но одновременно искажать представление о нём. Самое важное, что человек нередко совершенно искренен. Он не сидит перед зеркалом, придумывая сознательную ложь для самого себя. Он переживает обиду и постепенно приходит к объяснению, в которое действительно верит. Поэтому гордыня интересна не только как отдельный порок, но и как возможный механизм, который направляет внутренний спектакль в опасную сторону. Поэтому она и главный из грехов. Необязательно считать

Числовые суеверия возникли из особенностей счёта, ассоциации и общения. Изначально существовало восприятие количества: небольшие множества (примерно до 3–4 предметов) распознавались непосредственно, большие — приблизительно. Позже возникли счёт и обозначения для «количества».

Тут есть важный момент. Человеку гораздо чаще приходилось и приходится считать до десяти, а не до ста, небольшие числа значительно чаще участвуют в человеческом опыте. Поэтому счастливые и несчастливые числа преимущественно небольшие, поскольку имеют больше возможностей приобрести эмоциональные ассоциации.

Попробуем представить: вот человек что-то считает и на определённом числе происходит эмоционально значимое событие. Число запоминается вместе с событием. При повторном появлении числа активируется воспоминание и соответствующее ожидание. Совпадения усиливают связь, несовпадения часто игнорируются. Возникает предубеждение, затем правило поведения. Избегание «плохого» числа может дополнительно закрепляться, поскольку отсутствие неприятностей воспринимается как результат предосторожности.

Далее на естественную неравномерность встречаемости чисел наслаиваются особенности человеческого мышления и устройства общества. Десять пальцев, семь дней недели, двенадцать месяцев, шестьдесят минут, привычные группы и повторения создают дополнительные точки концентрации внимания. Числа приобретают значения через противопоставления, созвучия, религиозные сюжеты. Например, 13 могло получить отрицательное значение отчасти как нарушение завершённости 12. Китайские 4 и 8 связаны с созвучиями слов «смерть» и «процветание», итальянское 17 — с языковой символикой. Числа начинают восприниматься как самостоятельные символы.

В онтогенезе конкретного человека весь процесс воспроизводится в сокращённом и изменённом виде. Ребёнок осваивает количества, счёт, язык и одновременно получает от окружающих уже готовые числовые ассоциации. Собственный опыт добавляет новые связи и усиливает либо ослабляет старые. Человек не просто усваивает существующую систему, а формирует её индивидуальную версию. Затем он передаёт её другим, причём каждый получатель снова изменяет полученное.

Именно из этих онтогенезов и складывается культурный филогенез. Первоначальные ассоциации возникают у отдельных людей, передаются другим, изменяются, конкурируют, закрепляются и распространяются. Каждое поколение получает результат предыдущих взаимодействий и производит новые изменения. Филогенез здесь — не самостоятельный процесс поверх индивидуальных сознаний, а совокупность взаимосвязанных онтогенезов, обменов информацией и сохраняющихся результатов этих обменов. Это не просто сумма индивидуальных опытов, поскольку сами онтогенезы непрерывно влияют друг на друга.

Так, вероятно, появлялись и продолжают появляться числовые суеверия. И по аналогичному принципу возникает значительная часть человеческой культуры: индивидуальные ассоциации и открытия переходят между людьми, изменяются при каждой передаче, закрепляются, забываются, объединяются с другими и образуют системы, которых никто из участников этого процесса изначально не создавал.

Появились сложные механизмы — возникли представления о гармонии сфер и другие подобные идеи. О том, что весь мир — это сложный механизм, в котором всё взаимосвязано и словно вращаются невидимые шестерёнки.

В 2003 году Ник Бостром (видимо, посмотрев «Матрицу») выдвинул гипотезу о том, что наш мир может быть компьютерной симуляцией. Если человечество доживёт до времён, когда технологии разовьются достаточно, люди смогут создавать чрезвычайно подробные симуляции прошлого. И поскольку таких симуляций может быть огромное множество, вероятность того, что мы живём в одной из них, может оказаться весьма высокой.

Впоследствии появилось множество интерпретаций этой гипотезы. Одна из них предполагает, что симуляция существует не просто для воспроизведения человеческой истории, а для оценки морального выбора людей. То есть в основе мироздания лежит некий механизм, который учитывает наши поступки и каким-то образом производит их нравственную оценку.

И вот получается вроде бы некий технологический синтез, ничего особенно удивительного. Но, вероятно, за всем этим скрывается гораздо более архаичный механизм мышления и древнее представление о мире, в котором мораль действительно была одним из фундаментальных принципов его устройства.

И в этом синтезе достаточно интересно то, как вообще происходила эволюция идей. Изначально был какой-нибудь древний человек, который, допустим, жил в племенной структуре. Для него весь мир — это пространство, в котором он живёт, где существуют определённые моральные устои, есть его жизнь с соплеменниками. В целом для него совершенно естественным кажется такое видение мира, в котором моральные устои являются столь же фундаментальными законами мироздания, как и физические законы, например гравитация.

Но потом постепенно происходит отказ от этого мировоззрения в пользу чего-то более естественно-научного, менее антропоцентрического. То есть фундаментальными остаются именно законы физического мира, а мораль становится своего рода надстройкой. Это представление хорошо известно ещё со времён диалектического материализма.

И в этом контексте интересно то, как происходил этот отказ. С чего бы, условно говоря, человеку, который верил в то, что мораль — это фундаментальный закон мира, начать считать, что на самом деле это просто надстройка?

Скорее всего, это связано не только с тем, что развивалось научное знание и происходила демифологизация культуры. Это могло быть связано также с тем, что изменился сам контекст повседневной жизни: люди всё больше отдалялись друг от друга. Все эти концепции получили особую силу после индустриальной революции, вслед за которой стали развиваться модернистские идеи и всё, что с ними связано.

Поэтому, возможно, в основе этих представлений лежит скорее опыт нового устройства общества, чем развитие научного знания. Люди отдалились друг от друга. Индустриальное общество привело к атомизации общества. Из-за этого, собственно, могло возникнуть ощущение, что моральные законы в действительности ни на что не влияют, что они не имеют самостоятельной силы. И уже из этого опыта появилось представление о том, что мораль — именно надстройка.

Про теорию Дарвина существует похожая идея: что она возникла не только благодаря появлению новых данных и научных открытий, но и потому, что само британское общество того времени подсказало определённое представление о том, как устроена жизнь. Потому что идея отбора, выраженная формулой «выживает сильнейший», была скорее отражением логики викторианской эпохи, чем непосредственным представлением о природе. То есть само устройство общества подсказало идею о том, как может быть устроена биология.

И здесь вспоминается ещё одна любопытная мысль о том, как развивались религиозные представления вслед за человеческими изобретениями. Люди придумали колесо — следом появилась идея сансары, колеса перерождений, представление о том, что всё повторяется.

Появилась письменность — возникла идея о том, что Бог — это Слово, а весь мир — буквально Книга бытия, написанная словами.

создаёт следующие обстоятельства. Личность в таком представлении частично существует именно в форме повторяющихся временных паттернов. То же самое можно перенести на общество.

У общества тоже есть последовательность появления понятий, норм, институтов и вопросов. Новое понятие возникает внутри уже существующего языка. Оно начинает выделять определённый класс явлений. Люди замечают то, что раньше не умели ясно различать. Возникают новые вопросы. Ответы создают новые практики и институты. Эти институты формируют среду, в которой растёт следующее поколение. Таким образом, порядок возникновения идей становится реальной причиной дальнейшей истории. Культура тоже обладает временной архитектурой. Невозможно просто собрать все идеи некоторого общества в список и считать, что мы полностью его описали. Имеет значение, какая идея появилась первой, какая возникла как ответ на неё, какое понятие стало доступно до другого, какие вопросы долгое время вообще невозможно было сформулировать.

Это особенно хорошо видно в языке. Язык обычно воспринимается как инструмент, которым уже существующий разум описывает мир. Но если понятия влияют на то, какие различия человек замечает и какие вопросы способен задавать, язык сам участвует в формировании будущих состояний разума. Слово появляется в определённый момент. Оно связывает несколько ранее разрозненных переживаний. Возникает новая категория. Новая категория позволяет увидеть регулярность. Из регулярности появляется вопрос. Вопрос запускает дальнейшее исследование. Порядок появления понятий способен влиять на то, какие следующие понятия вообще станут возможными.

Человек существует в пространстве своего тела и мозга. Но существенная часть его организации также растянута во времени. Некоторые структуры нельзя обнаружить внутри одного момента. Они проявляются только в последовательности. Отношение между вопросом и ответом. Связь между действием и подкреплением. Порядок появления ассоциаций. Ритм повторения опыта. Последовательность формирования понятий. Цепочки состояний, которые постепенно становятся привычными. Время – это среда, способная содержать организацию, а не просто простой однородный фон.

В пространстве существует геометрия расположения элементов. Во времени существует геометрия последовательностей. И, возможно, одна из причин, почему сознание, обучение, личность и общество настолько трудно полностью описать через статические модели, заключается именно в этом. Мы пытаемся найти структуру только там, где привыкли её видеть: в пространстве. Но часть структуры живых и мыслящих систем существует в другом измерении. Во времени тоже есть формы. У них есть порядок, расстояния, ритмы, вложенные циклы, повторения, точки перехода. Они способны хранить информацию, выполнять функцию и изменять будущую структуру системы.

Нейронная сеть поэтому представляет собой не просто соединённые друг с другом элементы. Она существует как поток состояний, проходящий через определённую архитектуру и одновременно изменяющий эту архитектуру, время является частью её устройства.

Один вопрос меняет состояние мозга на несколько секунд. Изменённое состояние влияет на следующий ответ. Ответ может повлиять на действие. Действие создаёт новый опыт. Если похожий опыт повторяется, возникают устойчивые привычки и ожидания. Они влияют на будущие решения. Через некоторое время кратковременное изменение превращается в часть относительно устойчивой структуры личности. Временная структура постепенно становится пространственной структурой связей.

Если вопрос способен изменить следующее состояние человека, то вопрос, который человек задаёт самому себе, тоже является событием внутри этой динамической системы. Представим двух людей в похожей ситуации. Один спрашивает себя: «Почему со мной никто не хочет общаться?» Другой спрашивает: «С какими людьми мне легче всего общаться?» Эти вопросы направляют внимание в разные области опыта. Первый человек начинает искать подтверждения отвержения. В памяти становятся доступнее неприятные эпизоды. Меняется эмоциональное состояние. Человек становится осторожнее или напряжённее в следующем контакте. Это влияет уже на поведение окружающих. Их реакция превращается в новый материал, из которого строятся следующие выводы. Второй вопрос создаёт другую траекторию поиска и поэтому способен запустить другую цепочку состояний. Вопрос изменяет систему, которая будет формулировать следующий вопрос, а не только дает ответ.

Возникает эффект, похожий на маховик. Вопрос приводит к определённой выборке воспоминаний. Она меняет состояние. Состояние влияет на действия. Действия меняют окружающую ситуацию. Новая ситуация предоставляет новые данные. Эти данные влияют на следующие вопросы. В некотором смысле человек постоянно создаёт часть собственных будущих входных данных.

Поэтому особенно большое значение всё это получает в детстве. Ранний вопрос или случайная интерпретация сами по себе редко способны навсегда определить человека. Мозг остаётся пластичным. Но раннее изменение получает много времени для дальнейшего развития. Небольшое отклонение в начале траектории может изменить то, на что ребёнок обращает внимание. Это влияет на то, чему он учится. Обучение меняет его поведение. Поведение вызывает определённую реакцию окружающих. Реакция становится новым опытом. Новый опыт усиливает или изменяет первоначальное направление.

Через годы случайная разница в начале может привести к двум очень разным людям. Поэтому биографию человека недостаточно представлять как набор событий. Важно, в каком порядке события происходили. Ещё важнее, в каком порядке человек учился их понимать. Два человека могут пережить похожие вещи и получить очень разные результаты, потому что каждое новое событие попадало в разное предыдущее состояние системы. То же самое относится к знаниям. Идея, услышанная в десять лет, попадает в один мозг. Та же идея, услышанная в тридцать лет после сотен других идей, попадает уже в совершенно другую систему. Формально содержание сообщения одинаково. Его место внутри временной архитектуры личности различается. Тут можно вспомнить, как воспринимаются произведения в детстве и в зрелом возрасте («ты еще не дорос»).

Отсюда возникает ещё одна важная мысль: история является частью структуры. Обычно историю системы можно считать внешним описанием. Можно рассказать историю камня, машины или здания, но для понимания их текущей функции во многих случаях достаточно знать их нынешнее устройство. Для человека прошлое встроено в настоящее. Мозг хранит историю в изменённых связях, привычных реакциях, доступности одних ассоциаций и недоступности других, в склонности задавать одни вопросы раньше других, а не только в воспоминаниях. История буквально становится устройством системы.

Поэтому личность можно представить и как набор черт, и как устойчивую траекторию. Человек представляет собой определённый способ переходить из одного состояния в другое. Одно событие вызывает у него определённую мысль. Мысль вызывает определённое чувство. Чувство повышает вероятность конкретного действия. Действие