себя великим; иногда достаточно не допускать мысли, что мог быть неправ. Проблема начинается там, где объяснение перестаёт проверяться действительностью и становится способом поддерживать удобное представление о себе. Человеку бывает всё труднее различать то, что произошло, и то, что он постепенно достроил в своей голове.

Похожий механизм хорошо виден в рабочих коллективах. Представим организацию, в которой обязанности распределены плохо, дисциплина слаба, а дополнительные усилия почти ничего не меняют. Возникают ошибки и сложности. Участникам приходится защищаться от последствий, хотя ни один из них не управляет системой целиком. Сначала сотрудник лишь думает: проблема возникла не по моей вине. Затем начинает доказывать это руководству. Другой воспринимает объяснение как попытку переложить на него ответственность и отвечает тем же. Постепенно спор о конкретной задаче превращается в личную вражду.

Особенно показательно, что для такой вражды необязательно нужен изначально злонамеренный человек. Один избегает лишней работы, потому что не видит в ней смысла. Другой оправдывается, потому что опасается обвинения. Третий жалуется руководству, потому что чувствует несправедливость. Каждый действует из понятных ему причин, а вместе они создают среду, в которой доверять становится опасно. Тот, кто изначально не хотел перекладывать ответственность, после нескольких неприятных случаев может научиться делать то же самое. Сначала с оговорками, потом почти автоматически. И всякий раз внутренний спектакль подсказывает, почему именно сейчас это допустимо.

Но как тот же механизм способен привести от мелкого проступка к преступлению? Представим человека, который не в порыве аффекта, а осознанно обдумывает действие, которое прежде считал недопустимым. Его учили, что нельзя воровать, обманывать, причинять вред. Возможно, он и сейчас искренне разделяет эти правила. Следовательно, между желанием и поступком должен возникнуть какой-то конфликт. Запрет может удержать человека. Но может и потерять силу. Интересно понять не только последнее решение, но и то, что происходит до него.

Один вариант — прямое преодоление запрета. Человек понимает, что собирается сделать плохо, но сильное желание оказывается важнее. Другой вариант связан с незнанием: человек не понимает последствий или не умеет дать своему действию моральную оценку. Есть и третий, особенно интересный: в процессе размышления меняется сама оценка поступка. То, что раньше было очевидным злом, постепенно начинает казаться исключением, вынужденной мерой или даже восстановлением справедливости.

В этом случае человек не обязательно отказывается от своих принципов. Он по-прежнему считает, что воровать плохо, а вредить другим нельзя. Но конкретное действие выводится за пределы общего правила. Обстоятельства объявляются особыми, чужая вина — исключительной, собственное положение — невыносимым. Иногда меняется оценка не поступка, а того, к кому он направлен: его интересы начинают казаться менее важными. Так моральный запрет не исчезает, но перестаёт действовать в том месте, где особенно нужен.

Есть и более простой, почти незаметный механизм. Намерение может угаснуть, если перестать о нём думать. Это знакомо по бытовым привычкам. Человек решает чего-то больше не делать, долго следит за собой, а затем отвлекается и возвращается к прежнему поведению почти автоматически. После этого начинаются объяснения: почему сорвался, был ли выбор, стоит ли себя винить. Иногда возникает цикл, в котором самоупрёки чередуются с повторением привычки. Разумеется, нарушение бытового обещания и преступление несопоставимы по тяжести. Но здесь есть общая черта: даже искреннее намерение не работает как постоянно включённый механизм. Оно может ослабнуть, если другие чувства и мысли вытесняют его из внимания.