компульсивный постмодерн

дополнение:

Объективные обстоятельства и их эмоциональное восприятие — разные вещи. Внутренний спектакль может развиваться сходным образом независимо от того, действительно ли человека обидели, несправедливо обвинили или он сам допустил ошибку. Для запуска механизма достаточно субъективного ощущения угрозы или унижения. Однако это не означает, что объективная правда не имеет значения.

Зло как результат взаимных защитных реакций. Каждый участник конфликта может считать себя жертвой и действовать ради самозащиты. Но совокупность таких действий создаёт систему, в которой люди всё сильнее вредят друг другу. Причём невозможно обязательно выделить одного человека, который изначально запустил весь процесс.

Последствия поступка способны запускать новый спектакль. Иногда человек совершает проступок, практически не задумываясь о нём. Но когда начинают приближаться последствия, он впервые всерьёз обращается к произошедшему. Именно тогда может возникнуть сложная система объяснений, оправданий и оценок, которой не существовало до поступка.

Раскаяние тоже может быть приспособлением. Изменение моральной оценки после наказания не обязательно означает глубокое осознание ошибки. Оно может возникать из того же механизма приспособления к болезненным обстоятельствам, который раньше способствовал совершению проступка.

Внутренний спектакль может не только создавать убеждения, но и менять саму способность человека воспринимать происходящее. По мере развития структуры одни мысли становятся доступнее, другие — менее вероятными. Поэтому меняется не только отношение к конкретной ситуации, но и то, какие объяснения человек вообще способен в дальнейшем построить.

Человек не просто подбирает оправдание уже существующему желанию. В процессе внутреннего спектакля создаётся сама система восприятия, внутри которой возникают желания, моральные оценки и возможные поступки.

Не менее интересен спектакль после совершённого поступка. Человек может испытать стыд, сожаление или страх последствий. Затем вновь начинает объяснять происходящее. В одном случае признаёт собственную ответственность, в другом убеждает себя, что был вынужден так поступить, в третьем бесконечно чередует самобичевание с оправданиями. Раскаяние тоже бывает разным, но при этом во всех случаях ощущаться может искренне. Слоев самообмана может быть сколько угодно, и человек будет в них верить, если это выгодно его мозгу. Иногда раскаяние вырастает из понимания причинённого вреда, иногда главным двигателем становится страх наказания или потери привычного положения. Ощущения и реакции могут быть похожи, но это разные внутренние процессы. Похожее изменение оценок возможно и под сильным давлением или в зависимости от другого человека, 

В таком случае настоящее раскаяние требует большего, чем признания отдельной ошибки. Необходимо пересмотреть ту внутреннюю историю, в которой ошибка представлялась разумной или неизбежной. И здесь гордыня снова становится препятствием. Когда слишком многое построено вокруг собственной правоты, признать её отсутствие означает отказаться от целой системы объяснений. Впрочем, обратное тоже верно: способность замечать самооправдание ещё не означает обязанности во всём обвинять себя. Самобичевание может быть таким же способом избежать точной оценки происходящего, как и поиск внешнего виновника.

Из этого следует ещё один вывод. Моральный выбор начинается не только в момент действия. Он происходит и раньше, когда человек снова возвращается к старой обиде, принимает удобное объяснение, избегает неприятного вопроса или, наоборот, пытается посмотреть на ситуацию чужими глазами. Не каждой мыслью можно управлять. Нельзя просто запретить себе испытывать злость, тревогу или стыд. Но можно хотя бы иногда замечать, что внутренний спектакль развивается по одному и тому же сценарию, и пытаться проверить, насколько этот сценарий соответствует действительности.

При этом нельзя забывать о внешней среде. Человек не создаёт свои способы мышления в пустоте. Он усваивает отношения, привычки и готовые объяснения, которые видит вокруг. В среде, где принято избегать ответственности, самооправдание становится нормой. Там, где люди способны признавать ошибки, легче научиться делать то же самое. Получается, общество влияет на моральный выбор не только через наказания и правила, но и через те внутренние диалоги, которые человек постепенно перенимает у других.

Такие процессы знакомы почти каждому. Люди преувеличивают чужую вину, придумывают ответы задним числом, оправдывают собственные ошибки. Обычно это не приводит к преступлению. Но различие в последствиях не отменяет сходства самих механизмов.

Зло в таком случае никогда не начинается с желания стать злым. Иногда его начало — в совершенно естественном стремлении перестать испытывать боль, избавиться от тревоги или восстановить достоинство. Человек пытается объяснить себе мир и постепенно создаёт объяснение, которое делает недопустимое допустимым. Добро может рождаться похожим путём: через размышление, сочувствие, проверку своих оценок и признание чужой реальности. Поэтому важно не только то, какие убеждения человек уже имеет, но и то, каким способом они возникают. Он не просто действует согласно своему отношению к миру. В повседневном внутреннем спектакле он постоянно создаёт это отношение — и вместе с ним самого себя.

Моральный выбор не всегда выглядит как спор добра со злом. Иногда нравственный запрет просто перестают замечать. Иногда опасная мысль долго остаётся неопределённой и не имеет силы, пока вокруг неё не выстроится объяснение. А иногда уже готовая структура оправданий позволяет человеку совершить то, на что он раньше не решился бы. Это не универсальный путь преступления, но вполне возможный.

Допустим, кто-то пережил болезненную обиду. Сначала он злится и представляет возможный ответ. Затем вспоминает прежние конфликты и связывает их в одну историю. Появляется образ человека, который якобы всегда действовал против него. Далее возникает мысль о необходимости восстановить справедливость. Вначале она может быть очень общей. Однако каждый новый воображаемый разговор добавляет к ней детали, а эмоции постепенно меняют представление о допустимом. Человек может прийти к опасному решению не вопреки своей внутренней логике, а именно следуя ей. Проблема в том, что сама логика выросла из одностороннего переживания.

Здесь особенно важна последовательность. Обида может стать началом ненависти или попытки понять другого человека. В первом случае внимание притягивают воспоминания, подтверждающие чужую вину. Во втором — вопросы о причинах поступка, собственных ошибках, возможном недоразумении. Содержание изначального события одно и то же; различается путь, по которому развивается размышление. От этого пути зависит, какие новые мысли окажутся возможными и убедительными. Иначе говоря, важна не только мысль, но и её история.

До определённого момента у человека вообще может не быть устойчивого мнения по вопросу. Есть лишь потенциал: разрозненные знания, привычки, эмоции и воспоминания. Затем какое-то событие заставляет об этом задуматься. Возникают первые связи, за ними следующие. Постепенно формируется целое дерево мыслей, в котором новые выводы зависят от предыдущих. Как при подготовке к экзамену: сначала материал кажется разрозненным, а потом вдруг начинает складываться в понятную систему. Только здесь результатом становится не знание предмета, а отношение к человеку, поступку или обстоятельствам.

Развившаяся структура способна влиять на дальнейшее мышление. Человек уже не рассматривает каждую новую ситуацию с нуля. Он пропускает её через готовое объяснение. Одни факты легко находят в нём место, другие кажутся случайными или несущественными. Чем больше мыслей и переживаний связано с этой системой, тем труднее её пересмотреть. Отказ от одного вывода может потребовать заново оценить целую цепочку событий и собственных реакций.

В этом смысле мнение возникает из взаимодействия памяти, эмоций, ожиданий и воображаемых разговоров постепенно, по кускам, а не целиком и сразу. Отдельное воспоминание ещё не определяет поступок, как и отдельный порыв. Но их соединение способно создать устойчивое отношение, которое затем будет направлять поведение. Это можно назвать возникающим свойством всей структуры: результат нельзя свести к одной мысли или одной эмоции. Внутренний спектакль оказывается не украшением уже принятого решения, а процессом, в котором само решение становится возможным.

Важно, что этот механизм должен работать не только со злом. Человек может долго не понимать, почему стоит кому-то помочь, простить обиду или признать ошибку. Но потом событие вызывает сочувствие, заставляет представить чужое положение, связать прежний опыт с новой ситуацией. Постепенно появляется другое отношение и желание поступить хорошо. Тот же мысленный спектакль может выращивать не ненависть, а заботу; не самооправдание, а ответственность. Его направление зависит от действующих чувств, опыта и того, какие связи между мыслями формируются. Само по себе длительное размышление, конечно, не гарантирует верного выбора.

себя великим; иногда достаточно не допускать мысли, что мог быть неправ. Проблема начинается там, где объяснение перестаёт проверяться действительностью и становится способом поддерживать удобное представление о себе. Человеку бывает всё труднее различать то, что произошло, и то, что он постепенно достроил в своей голове.

Похожий механизм хорошо виден в рабочих коллективах. Представим организацию, в которой обязанности распределены плохо, дисциплина слаба, а дополнительные усилия почти ничего не меняют. Возникают ошибки и сложности. Участникам приходится защищаться от последствий, хотя ни один из них не управляет системой целиком. Сначала сотрудник лишь думает: проблема возникла не по моей вине. Затем начинает доказывать это руководству. Другой воспринимает объяснение как попытку переложить на него ответственность и отвечает тем же. Постепенно спор о конкретной задаче превращается в личную вражду.

Особенно показательно, что для такой вражды необязательно нужен изначально злонамеренный человек. Один избегает лишней работы, потому что не видит в ней смысла. Другой оправдывается, потому что опасается обвинения. Третий жалуется руководству, потому что чувствует несправедливость. Каждый действует из понятных ему причин, а вместе они создают среду, в которой доверять становится опасно. Тот, кто изначально не хотел перекладывать ответственность, после нескольких неприятных случаев может научиться делать то же самое. Сначала с оговорками, потом почти автоматически. И всякий раз внутренний спектакль подсказывает, почему именно сейчас это допустимо.

Но как тот же механизм способен привести от мелкого проступка к преступлению? Представим человека, который не в порыве аффекта, а осознанно обдумывает действие, которое прежде считал недопустимым. Его учили, что нельзя воровать, обманывать, причинять вред. Возможно, он и сейчас искренне разделяет эти правила. Следовательно, между желанием и поступком должен возникнуть какой-то конфликт. Запрет может удержать человека. Но может и потерять силу. Интересно понять не только последнее решение, но и то, что происходит до него.

Один вариант — прямое преодоление запрета. Человек понимает, что собирается сделать плохо, но сильное желание оказывается важнее. Другой вариант связан с незнанием: человек не понимает последствий или не умеет дать своему действию моральную оценку. Есть и третий, особенно интересный: в процессе размышления меняется сама оценка поступка. То, что раньше было очевидным злом, постепенно начинает казаться исключением, вынужденной мерой или даже восстановлением справедливости.

В этом случае человек не обязательно отказывается от своих принципов. Он по-прежнему считает, что воровать плохо, а вредить другим нельзя. Но конкретное действие выводится за пределы общего правила. Обстоятельства объявляются особыми, чужая вина — исключительной, собственное положение — невыносимым. Иногда меняется оценка не поступка, а того, к кому он направлен: его интересы начинают казаться менее важными. Так моральный запрет не исчезает, но перестаёт действовать в том месте, где особенно нужен.

Есть и более простой, почти незаметный механизм. Намерение может угаснуть, если перестать о нём думать. Это знакомо по бытовым привычкам. Человек решает чего-то больше не делать, долго следит за собой, а затем отвлекается и возвращается к прежнему поведению почти автоматически. После этого начинаются объяснения: почему сорвался, был ли выбор, стоит ли себя винить. Иногда возникает цикл, в котором самоупрёки чередуются с повторением привычки. Разумеется, нарушение бытового обещания и преступление несопоставимы по тяжести. Но здесь есть общая черта: даже искреннее намерение не работает как постоянно включённый механизм. Оно может ослабнуть, если другие чувства и мысли вытесняют его из внимания.

Преступление часто представляют как что-то особенное, словно существует отдельный механизм, который превращает обычного человека в преступника. В одном объяснении человек изначально зол, в другом - поддаётся природному порыву, в третьем - ошибается или не понимает последствий. Всё это, конечно, бывает, но, возможно, наиболее интересная и фундаментальная часть происходящего более обыденная, она присутствует в обычной ежедневной жизни каждого. Человек, который готовится совершить дурной поступок, думает так же, как и в обычной жизни. Он вспоминает, спорит с собой, представляет будущее, объясняет чужие действия и свои собственные. Различие может быть не в самом способе мышления, а в том, как этот процесс развивается и к чему приводит.

Значительная часть наших мыслей напоминает спектакль, который мы разыгрываем перед самими собой. В нём есть персонажи, реплики, воображаемые сцены и разные варианты событий. Перед неприятным разговором человек заранее репетирует ответы. После ссоры придумывает, что следовало сказать. Перед важным решением представляет его последствия. Такой спектакль не обязательно нужен для самооправдания. Он помогает готовиться к действиям, справляться с переживаниями, понимать других и самого себя. Иногда он возникает как немедленная реакция, иногда продолжается днями и постепенно готовит уже отложенную реакцию.

Движущей силой нередко оказывается тревога. Что-то нарушило привычный порядок, причинило боль или поставило под угрозу представление человека о себе. Возникает потребность разобраться в ситуации и найти выход. Но мышление при этом не остаётся беспристрастным. Одни объяснения тревожат, другие успокаивают. Удобная версия кажется убедительной. И мысль начинает оправдывать эмоцию.

Кто-то сделал обидное замечание, а остроумный ответ пришёл в голову лишь спустя час. Казалось бы, человек просто подбирает слова для уже закончившегося разговора. Но нередко он делает гораздо больше: снова и снова воспроизводит сцену, меняет собственные реплики, представляет реакцию обидчика. Постепенно меняется и оценка произошедшего. Замечание начинает казаться намеренным унижением, собеседник — всё более неприятным, а собственная обида — всё более справедливой. В действительности новых событий не было. Изменилось отношение к старому событию.

Тогда возникает обратная связь. Эмоция запускает мысль, мысль изменяет эмоцию, а новое чувство направляет следующие размышления. Внутренний спектакль уже не просто отражает отношение к ситуации, а создаёт его. До размышления были отдельные впечатления, воспоминания и тревога. После него появилась связная история о том, что произошло, кто виноват и что теперь следует делать. Такая история может быть верной, но может быть и ошибочной. Особенно если она строилась прежде всего ради того, чтобы избавиться от болезненного переживания.

В этом контексте интересно посмотреть на гордыню. Её часто понимают как уверенность человека в собственном величии. Но во многих случаях она может возникать почти из противоположного состояния — из унижения, бессилия, стыда, ощущения собственной незначительности. Человеку плохо от того, каким он оказался в чужих глазах или в собственных. Тогда внутренний спектакль начинает восстанавливать утраченное достоинство. Если другой глуп, несправедлив и ничтожен, его оценка уже не так страшна. Если неудача целиком объясняется чужими ошибками, становится легче. Если собственный проступок был вынужденным, можно не чувствовать вины.

Появляется компенсирующая конструкция. Она может помогать пережить неприятное событие, но одновременно искажать представление о нём. Самое важное, что человек нередко совершенно искренен. Он не сидит перед зеркалом, придумывая сознательную ложь для самого себя. Он переживает обиду и постепенно приходит к объяснению, в которое действительно верит. Поэтому гордыня интересна не только как отдельный порок, но и как возможный механизм, который направляет внутренний спектакль в опасную сторону. Поэтому она и главный из грехов. Необязательно считать