Олег Хвацкий

Когда кот стареет, он перестает быть красивым. Он больше не грациозный зверь с картинки, а просто уставший комок шерсти. Живот волочится ближе к полу, задние лапы подрагивают на ламинате, а уши становятся похожими на сухую бересту. Он спит не клубком, а распластавшись, тяжело, с присвистом, и уже не слышит, как вы вошли в комнату — вздрагивает только от резкого хлопка двери.

Он больше не играет с фантиком. Он вообще почти не играет. Он просто смотрит в стену или в темный угол за шкафом, словно видит там что-то, доступное только его выцветшим, слезящимся глазам.

Старая кошка — это сплошное неудобство. Она громко требует есть в четыре утра, потому что почки. Она промахивается мимо лотка, и вам приходится ползать с тряпкой, а потом сидеть на балконе и тихо страдать, чтобы она не видела ваших слез. От нее пахнет не уютом, а старостью и лекарствами. Шерсть лезет клоками, остается на черном свитере, на светлом пледе, забивается в клавиатуру.

Она занимает ваше кресло, и вы покорно садитесь на табуретку, потому что ей нужнее. Она тяжело прыгает на колени, и ее острые старые кости больно впиваются вам в ноги через халат. Но вы терпите. Вы кладете ладонь ей на впалую, горячую спину и сидите так час, пока она не начнет мелко дрожать во сне.

Она — ваш якорь. Ваша ежедневная, тихая, пахнущая пылью обязанность. Тот самый повод все-таки встать с кровати, когда совсем незачем. Тот, ради кого вы варите курицу, хотя сами бы съели просто чай.

А потом она уходит.

И эта ваша неудобная, капризная, больная старость оставляет после себя звенящую пустоту. Вы смотрите на пустую миску, на вытертый до дыр коврик у порога, на кресло, в котором больше никто не спит. И понимаете: все эти годы неудобной была не она. Неудобными были мы. Мы, которые вечно спешили, злились на прилипшую к джинсам шерсть, ворчали из-за разбитого цветочного горшка.

Она просто любила. До самого последнего, тяжелого вздоха.

Не бросайте старых кошек. Не сдавайте их в приюты, не оставляйте на дачах до осени, не усыпляйте только потому, что «устали мыть полы».

Дайте ей дожить. На ваших коленях. Под вашим тяжелым, виноватым одеялом.

Это последнее, что вы можете для нее сделать. И первое — для того человека, которым вы останетесь после...
#кошки #любовь #вместе #возраст

Время в России измеряется не только годами, но и людьми. Сегодня Геннадию Вячеславовичу Игумнову исполнилось бы девяносто. Дата, от которой веет не старостью, а той самой, почти забытой уральской крепостью.

Я помню диалоги в самом конце девяностых. Традиционные брифинги по понедельникам в КДЦ. Это было время, когда страна напоминала старый, рассохшийся баркас, который швыряло по волнам дефолтов и политических штормов. Стабильны были встречи либо с Игумновым, либо с замами. Новости были содержательные. Интересные. Команда.

Игумнов... Человек слова. Сейчас это словосочетание звучит как архаизм, почти насмешка. Но тогда, глядя в его глаза, ты понимал буквальный смысл. Он не давал обещаний, которые не мог исполнить, потому что знал цену человеческому труду. Он знал, сколько пота и пыли стоит один вагон угля, потому что сам, мальчишкой, спустился в кизеловские забои. Тринадцать лет под землей — это не строчка в биографии. Это клеймо ответственности, которое не смывается никакими креслами. Он прошел путь от подземного электрослесаря до губернатора, и на каждой ступеньке этой лестницы оставлял часть себя настоящего.

Человек ответственный. В конце девяностых Прикамье могло просто лечь на дно. Заводы вставали, люди годами не видели зарплат, а зима в уральских городах — это не красивая открытка, это вопрос выживания. Игумнов не играл в большую политику. Он делал то, что должен был делать хозяин, у которого в доме замерзают дети. Он собирал в своем кабинете тех самых «красных директоров», крепких мужиков, на которых держалась индустрия, и говорил с ними на языке цифр и обязательств. Он сделал ставку на промышленников, выстраивая доверительные отношения с крупным бизнесом.

Во многом он определил облик современного Прикамья. Мы сегодня ездим по дорогам, которые начали жить при нем. Мы смотрим на красавинские пролеты мостов, закладывая которые, он, наверное, уже видел Пермь будущего. При нем в Прикамье начали активно строить дороги, связавшие областной центр с районами, был построен Чусовской мост и заложен Красавинский. Именно в те годы пошла настоящая газификация поселков, чтобы люди в деревнях перестали топить печи углем.

Он ушел в мае 2021 года, не дожив до сегодняшнего юбилея. Но такие люди не уходят. Они остаются в бетоне опор, в тепле газовых труб, в самом характере сурового и честного Пермского края. Сегодня ему девяносто. Помним...
#Игумнов #Прикамье #история #губернатор #Пермь

70-летняя пермячка спасла из пруда в Мотовилихе тонувшего мальчика

Любовь Михайловна случайно оказалась рядом в тот момент: она гуляла с внуком в Райском саду, а потом решила спуститься к пруду по плитам.

Поднимаясь обратно, женщина услышала громкий детский крик. Она бросилась к воде, но кричавшего было не видно из-за выступающих плит. Любовь Михайловна бросила внуку сумку с телефоном, чтобы не замочить, и перебралась через забор.

— В воде барахтался мальчик примерно 10 лет и кричал. Его друг стоял на берегу и был сильно растерян. Верхние части плит были сухие, а нижние — скользкие, все в водорослях. На мне были удобные кроссовки, я аккуратно спустилась по сухому ниже к воде, протянула руку мальчику и выдернула его из воды силой, — рассказала @news59ru Любовь Михайловна.

Оказалось, что мальчик поскользнулся на плитах и оказался в воде. Любовь Михайловна говорит, что если бы не вытащила мальчика за руку, то готова была бы прыгать в воду — плавать она умеет.
©59.ру
#Пермь #спасла #Мотовилиха #мальчик

Октябрь. Без пяти минут ноябрь.

Перед последней планеркой месяца кофе-машина сварганила мне чашечку тааакого терпкого кофе, что он, кажется, способен сам развестись с женой и уйти в запой прямо в турке.

На столе — абсолютный, неприличный порядок. Все документы выровнены по краю, ручки смотрят на север, хаос побежден и сдан в архив. Вокруг этой стерильной чистоты чувствуешь себя либо нейрохирургом, либо идиотом, который просто очень тщательно готовился к увольнению.

К диалогу я готов. К промежуточным итогам — тем более. Мы же взрослые люди, давайте честно: из двенадцати грандиозных целей октября героически выжили две с половиной, и те выглядят так, будто их переехал самосвал. Но мы их героически спасем. Посмертно.

А вот к шквалу планов на ноябрь я готов особенно. Это будет не шквал. Это будет тропический тайфун с женским именем, который снесет к чертям мой только что наведенный порядок. Мы накидаем KPI, нарежем задачи, пообещаем партнëрам Луну и сделаем вид, что в сутках тридцать восемь часов, а у нас в штате появились бесплатные стажеры-роботы.

Я сижу в этом идеальном штиле перед бурей, смотрю на свою чистую клавиатуру и понимаю главное: в ноябре я снова куплю себе упаковку влажных салфеток.

Идемте на планерку. Расскажем друг другу, какие мы молодцы, что дожили до 27 октября. Это тоже, знаете ли, промежуточный итог. Весьма неплохой.
#оперативка #вторник #итоги #планы #кофе

Бездействуем по ситуации.

Именно эта глубокая философская гравировка теперь красуется на моей новой офисной кружке. Посуду, сказали, закупали рандомно. То есть, по мнению отдела снабжения, я — счастливый обладатель абсолютно случайного куска керамики.

Случайность? Да не смешите мои тапочки, которые, к слову, тоже стоят под столом в режиме «бездействие по ситуации».

Это не случайность. Это квантовая физика, карма и тайный заговор вселенной, упакованные в одну картонную коробку...

Во-первых, это идеальная корпоративная мантра. Раньше у нас на кружках писали «Счастье не за горами» или «Моё второе имя — Успех». А теперь — суровая правда жизни. Горит сервер? Бездействуем по ситуации. Начальник требует отчет, который сгорел на том самом сервере? Медитируем на керамику. Зарплату снова перенесли? Пьем чай, действуем по ситуации, то есть — никак. Это гениальный антикризисный менеджмент, нанесенный методом сублимации. Моя кружка — единственный адекватный человек в этом опенспейсе.

Во-вторых, это диагноз. Кто-то там, наверху (и я сейчас не про гендиректора, хотя тоже спорный вопрос), просто посмотрел на мой таймшит за прошлый месяц и решил: «А давай будем честны с коллегой». Мой внутренний перфекционист рыдает, а внутренний прокрастинатор налил в эту кружку кофе, благо с кофе-машиной диалог налажен, отсалютовал своему отражению и ушел спать дальше.

В-третьих, это инструкция по применению меня. Теперь на любые рабочие вопросы — «Олег, а где макет?», «Олег, а ты видел письмо?», «Олег, офис горит?» — я могу просто молча поднять эту кружку. И всё. Вопросы отпадают. Против лома нет приема, а против дзен-бездействия в фарфоровом исполнении вообще не существует протокола. Попробуйте поспорить с керамическим фатализмом.

В-четвертых, это идеальное оправдание для моей жизни в целом. Почему я не помыл посуду со вчерашнего вечера? Бездействую по ситуации — чистая вода в раковине может закончиться, это непоправимый экологический ущерб. Почему я не позвонил приятелю? Ситуация пока не располагает к диалогу, я берегу нервные клетки. Почему кот сидит на моем ноутбуке, а я его не сгоняю? Вы вообще читали, что написано на моей кружке? Я интегрировал корпоративные ценности в личную жизнь.

Так что нет, ребята из отдела снабжения. Ваша «рандомная» поставка — это четко выверенная логистика судьбы. Кто-то просто ткнул склеротичным пальцем в список сотрудников и попал в самую суть моего бытия.

Пойду еще раз бездействую по ситуации. У меня как раз чай остыл. Ситуация требует долить кипятка, но это уже слишком решительное действие для утра понедельника. Пожалуй, я просто погляжу, как в кружке кружатся чаинки. Это тоже действие. Пассивное наблюдение — тоже метод. Главное — не перепутать и не начать бездействовать против ситуации, это уже бунт, а моя кружка к революции не призывает.
#работа #кружка #стоик #логика

Последний понедельник октября. Старт недели. Новое оборудование на работу доставили. Сейчас самое вкусное...

Распаковка — это всегда священнодействие.

С сухим треском лопается плотный скотч. Скрежет металла о дерево — звук, от которого у настоящего профессионала всегда замирает сердце. И вот он, запах. Тот самый, ни с чем не сравнимый аромат нового, нетронутого оборудования. Запах холодного, гладкого металла, стерильной заводской смазки и едва уловимой, щекочущей ноздри гари от лазерной резки. Это запах будущего. Запах абсолютного порядка, который вот-вот ворвется в привычный хаос рабочих будней.

Мы с коллегами переглядываемся. Ни слова. В такие моменты слова излишни, они только оскверняют магию. Пальцы сами тянутся к гладкой, еще не тронутой ничьими отпечатками стальной панели. Она ледяная, но эта прохлада бодрит лучше любого утреннего эспрессо.

Октябрь за окном может каким угодно. Неделя может начаться с рутины, с сотен непрочитанных писем и горящих дедлайнов. Но когда ты стоишь на пороге чего-то по-настоящему нового, когда в руках у тебя инструмент, способный перекроить реальность, все остальное теряет значение.

Погода там, за стеклом. А здесь, в локации, пахнет победой. И это утро — чертовски отличный старт. Не просто для понедельника. Для новой главы.
#октябрь2026 #старт #новое #работа #оборудование #импульс

В бассейне Амура, там, где сопки до самого ноября не могут стряхнуть с плеч лохматые шапки тумана, живет кот. В региональных списках исчезающих видов он проходит по графе «Амурский лесной», но это всё чиновничьи глупости. На самом деле он — единственный в мире кот, который умеет ходить по воде.

По крайней мере, так кажется со стороны, когда он в октябре пересекает бескрайние марши, а под его лапами предательски хрустит стеклянная корка наста. Он не проваливается не потому, что легок — в нем добрых шесть килограммов плоти, густо сдобренных осенним жиром, — а потому, что умеет договариваться с пространством. Амурский кот — это северный подвид самой настоящей демонической бенгальской кошки. Его предки обучались в незримой академии где-то между нынешним Уссурийском и Маньчжурией, но за неуспеваемость по части общения с людьми были сброшены на Землю.

Его шкура — это не просто мех. Зимой она становится цвета старого, выбеленного морозом бревна, с рассыпанными по спине тускло-рыжими пятнами, которые в сумерках кажутся тлеющими углями. Летом же он серовато-бур, как кора старого дуба. Это не для красоты. Это для того, чтобы стать невидимым. Он — абсолютный чемпион планеты по небытованию. Если вы войдете в его лес, вы не увидите его, даже если он будет сидеть в трех метрах, обвив лапы хвостом. Вы почувствуете лишь тяжелый, древний взгляд из дупла, от которого у случайного путника почему-то начинает ныть левая ключица.

Он не любит тайгу в ее классическом понимании — с буреломом и вековыми елями. Его стихия — разреженные леса маньчжурского типа, где много лещины и кривого монгольского дуба, а земля под ногами пружинит от сырости. Он селится вблизи озер и болот, потому что, в отличие от своих сухопутных родственников, умеет и любит плавать.

Его жизнь подчинена магии выжидания. Летом он не суетится. Он может съесть до трех десятков мышей за одну охоту, загнать на сосну белку или, если совсем разойдется в своей демонической ипостаси, взять в прыжке зайца. Он копит жир, как скупец копит золото. А когда выпадает настоящий, глубокий снег, в котором вязнет даже сохатый, кот просто перестает выходить из своего логова. Он не впадает в спячку, нет. Он просто сидит в сухой норе барсука или в расщелине скалы и мысленно перемещает себя в пространстве. Добыча — полевка или неосторожная рябушка — сама забредает под самый его нос, привлеченная странным, неподвижным теплом. Ему остается только открыть желтый глаз и нехотя выпустить когти.

Люди для него — это досадный архитектурный шум на периферии зрения. Он может жить в километре от заброшенной деревни, приходить по ночам к старым сараям, но никогда не позволит себя приручить. Если человек сделает шаг в его сторону, кот не убежит. Он просто станет частью тени сарая, растворится в геометрии гнилых досок, и человек, протерев глаза, решит, что ему померещилось.

Их осталось не более трех тысяч на всем Дальнем Востоке. Они занесены в Красную книгу, и в 2004 году Банк России даже отчеканил серебряный рубль с его профилем. Но монета — это мертвый металл. А амурский кот — живой, дышащий полумрак. Он продолжает нести свою вахту на северо-западной окраине мира, охраняя границу между тем, что мы называем реальностью, и тем, что на самом деле происходит в уссурийской чаще, когда на сопках гаснет последний свет и начинает падать снег.
#кот #Амур #скрытность #хищник #мяу

С Днем автомобилиста!

Знаете, что роднит журналиста и водителя? И тот, и другой сидят за своим рабочим столом. Только у одного под руками руль, а у другого — клавиатура. Но и там, и там главное — не проспать поворот.

Пусть ваша личная дорога всегда будет гладкой, без дураков и без ям. Пусть навигатор судьбы никогда не теряет спутники, а зеленый свет горит на всех светофорах ваших начинаний. Желаю, чтобы в баке всегда плескался не только бензин, но и отличное настроение, чтобы гаишники встречались исключительно для того, чтобы пожелать счастливого пути, а мотор вашего железного коня работал так же ровно, как бьется сердце влюбленного человека.

Пусть в пути вас греет мысль о доме, где любят и ждут, а каждый километр приближает не к очередной пробке, а к большой мечте. С праздником!
#автомобилисты #дорога #водитель #транспорт

Есть дни, которые намертво впечатаны в генетический код страны. Мы привыкли отмечать парады, салюты и даты великих побед. Но 24 октября — это день, когда ракеты молчат. День, когда грохот космодрома сменился оглушительной тишиной, в которой слышен только треск горящего дюраля и крики людей, заживо сваренных в адском котле окислителя.

Митрофан Иванович Неделин. Для многих сегодня это просто сухая строчка в энциклопедии. Главный маршал артиллерии. Первый главнокомандующий Ракетными войсками стратегического назначения. Человек, который прошел три войны, выживал там, где горела земля, и смотрел в лицо смерти так часто, что перестал ее замечать.

Он был плотным, коренастым, немногословным. Академик Сахаров, человек совсем из другого мира, вспоминал о нем с удивительным теплом: «Производил впечатление человека очень неглупого, энергичного и знающего».
Неделин не был паркетным генералом. Он был тем самым русским мужиком, который из крестьянской избы шагнул в историю. Он лично проверял, в чем спят его солдаты на ледяном Байконуре, и, услышав отговорку «не положено», через два часа обеспечивал меховые куртки всему личному составу.
Он пил за то, чтобы «изделия взрывались над полигонами и никогда — над городами».
Но 24 октября 1960 года на 41-й площадке Байконура столкнулись две стихии, которые не смогли ужиться. С одной стороны — гениальная, но «сырая», недоведенная до ума ракета Р-16 Михаила Янгеля. С другой — железная воля государства, которому кровь из носу нужно было показать «кузькину мать» к 43-й годовщине Октября.
Страна задыхалась в гонке с Америкой. Нам нужна была межконтинентальная баллистическая ракета, способная дотянуться до Вашингтона. Сроки срывали, инженеров подгоняли звонками из Кремля Хрущев и Брежнев.
Ракета текла ядовитым гептилом, в ней путали провода, а турбонасосные агрегаты выработали свой ресурс еще сутки назад. По всем законам физики и здравого смысла старт нужно было отменять, сливать полторы тысячи тонн топлива и возвращаться в цеха. Но Неделин не ушел. Он сидел на табурете в семнадцати метрах от подножия готовой взорваться махины.
Он не прятался в бункере. Он был там, где его люди. Он был там, где решалась судьба ядерного щита Родины. Когда за час до пуска из-за халатности перерубили кабели связи, когда датчики показывали критические утечки, он лишь бросил фразу, от которой у любого современного менеджера по технике безопасности остановилось бы сердце: «Что я буду говорить Никите? Ракету доработать на старте, страна ждет нас»...
В 18:45 произошел несанкционированный запуск двигателя второй ступени. Струя раскаленного пламени ударила в днище первой ступени. Более ста тонн самовоспламеняющегося топлива превратили стартовый стол в филиал преисподней.
Огненная волна шла со скоростью курьерского поезда.

От маршала Неделина, человека из плоти и крови, прошедшего Испанию, Днепр и Вену, осталась лишь «звездочка» на дымящемся асфальте — оплавленный золотой погон да «курительная трубка, вмятая в землю взрывной волной». Рядом с ним сгорели конструкторы, инженеры, генералы и совсем молодые мальчишки-ракетчики. Всего, по официальным данным, погибло 74 человека, еще четверо скончались позже от ожогов. Правда об этой трагедии была похоронена под грифом «Совершенно секретно» почти на тридцать лет. Официально сообщили, что маршал погиб в авиационной катастрофе.
И только когда подул ветер перемен, страна узнала цену своего ракетно-ядерного щита.
Митрофана Ивановича похоронили у Кремлевской стены.
Его имя носят улицы, его памятники стоят на Байконуре. Но главный памятник ему — это глухое, абсолютное молчание стартовых столов 24 октября. В этот день в РВСН не летают ракеты. В этот день служат панихиды.
Мы смотрим сегодня в небо, гордясь нашими «Ярсами», «Авангардами» и «Сарматами». Это великие машины, гарант нашего суверенитета. Но каждый раз, когда такая махина отрывается от земли, где-то в глубине металла живет память о том октябрьском дне...

Не стало японского писателя Рю Мураками...

Свет в его прозе никогда не был теплым. Это был мертвенный неоновый свет токийских улиц, под которым не растут цветы, а только быстрее гниет плоть. Ему было 74 года...

В мире русской литературы, где я привык искать в чужом тексте спасение, утешение или хотя бы понятную боль, проза Рю всегда казалась мне вызовом. Мы пишем, чтобы склеить разбитую чашку, заштопать дыру в мироздании, вернуть ушедших. Рю Мураками писал, чтобы показать: чашка была треснутой с самого начала, а осколки режут пальцы до кости.

Его часто путали с великим однофамильцем, Харуки. Но если Харуки — это джаз, дождь и бесконечное, почти медитативное ожидание поезда на станции, то Рю — это скрежет металла, передозировка в дешевом капсульном отеле и липкий страх, от которого невозможно отмыться. Харуки Мураками — это глобальная Япония, понятная интеллектуалу в любой точке мира. Рю Мураками — это голос самой Японии, ее изнанки, ее родовых травм и фантомных болей послевоенного поколения.

Его творческое наследие — это анатомический атлас человеческой изнанки.
К примеру прочтенный мной лет пять назад роман «Дети из камеры хранения» — самый страшный и пронзительный роман о брошенности. Младенцы, оставленные в камерах хранения на вокзалах, которые выживают, но так и не обретают способность любить. Это история о травме, которая передается по наследству, как сломанный ген. Мураками препарировал одиночество, показав, что бывает с душой, которую никто не взял на руки в первый день жизни.

Рю Мураками не лечил. Он прижигал. Его тексты — это жесткий рентгеновский снимок, на котором видны все трещины скелета современного общества. Он не боялся смотреть в ту темноту, от которой мы обычно отворачиваемся. В его мире нет случайных встреч, есть только фатум, который ведет героев к неизбежному, часто кровавому финалу.

Он прожил 74 года и оставил после себя более сорока романов, сценарии и несколько фильмов, которые он снял как режиссер. Но главное — он оставил нам зеркало. Неприятное, кривое, покрытое сеткой трещин. Заглянув в него, мы увидели не спасительный свет, а собственную тень...
#Мураками #литература #смыслы #Япония