СУББОТИН

БАНКЕТКА

– Тут, брат, мои самые ценные проекты! Мебель! – с горящими глазами, размахивая руками, словно вертоплан лопастями, хвастался Колупаев.

Стояла осень, ветреная, сырая и неуютная. Колупаеву удалось зазвать давнего приятеля Верзинова за город в свой старый дом, куда он перебрался окончательно, – чтобы как следует посидеть за столом и вспомнить былое. Шутка ли, они лет десять не виделись. Пройдя по расползающейся плиточной дорожке, засыпанной листвой, они очутились в пристройке, похожей изнутри на столярную мастерскую.

– А вот это, брат, моя гордость – банкетка! Из красного дерева! – провозгласил Колупаев, схватив четырёхногий грубый остов. – Когда я закончу, все обомлеют! Осталось только два раза лаком покрыть, обтянуть… Все материалы – лак, наждачка и кисти – уже куплены! Но время, Серёж… Времени совсем нет!

Верзинов, крупный, пузатый, в мешковатых брюках и с чаплинскими усами, с глубокой серьёзностью уставился на банкетку, словно увидел не будущий предмет мебели, а двойку в дневнике сына. Промолчав, он заложил руки за спину и тяжёлым шагом прошёлся по мастерской.

– Вижу, мебели много, но вся недоделана, – констатировал он и зорко взглянул на Колупаева.

Действительно, в мастерской, заваленной обрезками, инструментом и стружкой, стояли по углам начатые, но так и брошенные табуреты, стулья, столы и полки. На всём лежал налёт сухой занозистой пыли.

– Говорю же, – с энтузиазмом подхватил Колупаев, – времени нет! Но всё в процессе. Бывает, вдруг придумаешь сделать стул. А табурет ещё не кончен. Зато какой проект чудесного стула с изогнутой спинкой в голове уже нарисован! Нельзя забыть! Берусь за стул. А там полка внезапно приснится. Она, брат, в хозяйстве особенно нужна. Стул отложу и над полкой потею.
– Кхе! – кашлем в кулак перебил Верзинов. – Послушай, Валя, а не лучше ли, скажем, взять вот эту банкетку, – он забрал из рук приятеля заготовку и завертел её перед глазами, – и довести её до совершенства?
– Доведу, Серёжа, доведу! Верь мне! Просто я такой человек, что могу сразу сотню идей и проектов двигать. Согласись, упираться во что-то одно в наш век вредно. Пока ты будешь банкетку до совершенства доводить, другие сотню таких сделают. Пойдём лучше ужинать.

Ужинали на террасе. Ели шашлыки, картошку, опят и пили водку. За окнами в темноте начался дождь.

– Жизнь не стоит на месте! – вещал Колупаев, подмигивая жене и устроив в своей тарелке свалку из мяса, салата и грибов. – Беспокойное время. Сегодня там, завтра здесь. Крутишься белкой в колесе, но в этом суть жизни. У меня семь контрактов вырисовывается…
– Дай мне свою банкетку, – неожиданно сказал Верзинов.

Колупаев вытаращил глаза и тихо спросил:

– Зачем?
– Доведу её до совершенства.
– Бери, конечно! – обрадовался Колупаев. – Бери, дорогой! Только рад буду!

Верзинов кивнул и выпил рюмку. Переночевав, утром он уехал, прихватив банкетку с собой.
Через неделю, когда погода совсем расхворалась, к дому Колупаева подъехал курьер с банкеткой, укутанной в пупырчатую плёнку. Колупаев срезал упаковку и охнул. Банкетка получилась изумительной: несколько слоёв лака придали красному дереву глубину, отполированные ножки приобрели изящество форм, а сиденье было обтянуто тёмно-зелёным гобеленом, прихваченным снизу золочёными гвоздиками.

– Совершенство, – пробормотал Колупаев, показывая банкетку жене.

Та согласилась и поставила её в гостиной на видное место. Несколько дней Колупаев смотрел на безупречно законченную вещь. Он подходил к банкетке, рассматривал её, взвешивал в руках, точно арбуз на базаре, и ставил на место, отступая на шаг. Наконец настроение его испортилось, он взял телефон и набрал номер.

— Знаешь что, Серёжа? Ты к нам больше не приезжай, хорошо? — сказал Колупаев.

Отложив телефон, он отнёс раздражающую банкетку в мастерскую и счистил с неё лак.

– А тут мои самые ценные проекты! Мебель! – весело говорил Колупаев, при случае показывая мастерскую гостям. – Когда всё доведу до ума, все обомлеют! Но время! Времени совсем нет!

Подписаться | Книга

СРЕДНИЙ ЧЕЛОВЕК

– Плохо быть среднеразвитым человеком, – говорил коренастый водитель катафалка, почёсывая багровую шею под воротом жёлто-зелёной рубашки. – Мы, середняки – народ самый многочисленный, самый работящий и при этом самый обделённый.

Он принадлежал к тому сорту водителей, которые считали своей обязанностью весь скорбный путь развлекать пассажиров микроавтобуса болтовнёй, хотя их никто никогда об этом не просил. В запасе у него был репертуар баек, рассчитанный на разных слушателей: то история о личном пасхальном чуде, то геополитический расклад сил, услышанный от соседа по даче за шашлыками. На этот раз, окинув опытным взором сидевших рядом – похоронного агента с плакатным лицом и в гражданском наряде оперативника – и Кольцова, интеллигентного ипохондрика, вцепившегося в ручку двери, он решил порассуждать об интеллекте.

– В нашем мире выгодно занимать полюса, – продолжал водитель. – То есть быть или очень умным, или совсем глупым. Только великий ум и великая глупость позволяют жить счастливо, потому что между ними гораздо больше общего, чем с нами – середняками.

Тут катафалк подлетел на кочке, и водитель обратился к Кольцову.

– Не переживайте, я гроб хорошо привязал, – подмигнул он. – В мои обязанности это не входит, моё дело доставить, но я вижу, как вам дорог усопший.

Кольцову усопший был совсем не дорог. С этим сухеньким старичком он познакомился всего две недели назад, но волею случая оказался представителем от коллектива института, а теперь ещё и сопровождающим покойника до могилы.

«Сколько же ему дать? Сколько вообще дают в таких случаях? – ёрзая, думал Кольцов, вспоминая, как ещё перед отправкой водитель намекал, что его следует «отблагодарить». – Пятьсот рублей? Тысячу? И почему я должен платить из своего кармана? С другой стороны, не скажешь: я, мол, ни при чём, ступайте за деньгами к безутешной старухе-вдове».

– Умный и дурак редко спиваются или проигрываются в прах на ставках, – рассуждал водитель. – Умный, потому что понимает, что алкоголь вредное зло, а играть на ставках математически бессмысленно. Дурак же не додумается потратить свободное время на водку, а в азартных цифрах вообще не разберётся. Страдаем от этих напастей мы, середняки. Вот я предыдущего шефа возил…
– Умный? – поинтересовался агент.
– Кто? Шеф? Нет, наш, среднеразвитый. Так вот…

«Сколько же ему дать? – терзался Кольцов, чувствуя, как от голода сводит живот. – Четвёртый час уже валандаемся, а я только кофе с утра выпил».

Водитель завёл микроавтобус в затор, потянулся и продолжил рассказ:

– Когда ему приносили договор, он вызывал ловкого юриста и заставлял того десятки раз перечитать документ, чтобы определить: подписывать его или нет. Юрист ночами ломал голову, а потом приходил и говорил: сделка невыгодная, не подписывайте. Тогда мой шеф вызывал сторожа Гришку. Болван, каких поискать. Сутками в подсобке сидит и в окно смотрит. Мы, среднеразвитые, уже давно бы спились от нечего делать. Или воровать начали. А у Гришки даже на это ума не хватает. Откуда ему знать, куда можно свободное время деть?

«Если дам пятьсот рублей, скажет, что очкарик на покойнике сэкономил. Стыдно, – размышлял Кольцов. – А дам тысячу: во-первых, жалко! На неё в столовой несколько дней обедать можно. А, во-вторых, по всему – много. Похвалится ещё своей шоферне, что олуха надул».

– Гришка придёт и скажет: «Не подписывайте!». Шеф спросит: «Почему?», а тот ответит: «Потому что слишком мелко и непонятно написано – в бумаге чёрт сидит!» Вот и думайте – пути у них разные, а жизнь лучше нашего понимают.
– Ну, поумнеть мы не поумнеем, – заметил агент, – но обидно, что и поглупеть не получится.
– Да, Бог разумом наказал, – многозначительно прибавил водитель.

Доехали наконец. Гроб вынесли и водитель, играя бровями, подошёл за благодарностью.

– Спасибо, – пробормотал Кольцов и протянул шофёру скомканную в кулаке зелёную купюру.

Водитель кивнул и тотчас укатил. А Кольцов, назло себе, отказался от поминок и голодным поехал домой.

Подписаться | Книга

ЭКСТРЕННЫЙ КОНТАКТ

– Кого вы записали в «экстренные контакты»? – шумно устраиваясь в соседнем кресле, поинтересовался толстяк с рыжими усиками под весёлым вздёрнутым носом.
– А? Что? – обернувшись от иллюминатора, переспросил бледный Осокин.

Непогода, казалось, ещё на земле швыряла крошечный самолёт из стороны в сторону, и каждый порыв ветра, мешавший дождь со снегом, с пугающим гулом прокатывался по обшивке.

– Спрашиваю, кому из ваших сообщат, если мы в такую непогоду войдём в штопор и разобьёмся в лепёшку? – продолжал допытываться толстяк. Его забавляло, с каким отчаянием Осокин сжимает подлокотники.
– ООН, – нехотя пробормотал тот. – Обсерватория. Центр сейсмических исследований. Фонд «Мы против ядерного оружия». Начальство. Оно же меня в командировку отправило.
– Пустое дело, – тут же отреагировал толстяк и зевнул.
– Почему? – поправляя очки, встрепенулся Осокин, расширив прозрачные голубые глаза.
– Я как-то с переломом бедра месяца три в больнице пролежал, – перекатив круглую голову по спинке кресла, ответил толстяк. – Не так срослось, заражение… Да, чего говорить? Заживо сгнил бы, кабы не миленькая сестра. А из этих никто не пришёл.
– Как же? – недоумевал Осокин. – Но ведь я…

Осокин, скромный страховой агент средних лет, часто опаздывал на службу. В отличие от прочих людей, которые начинали свой день с туалетных процедур и завтрака, Осокин первым делом бросался к окну. Он просовывал узкую голову меж пыльных штор, хрустел на подоконнике листьями засохших растений и смотрел через грязное стекло на улицу. Пытливый взгляд его блуждал по округе, выискивая, не расцветает ли где ядерный гриб, не падает ли с неба астероид, не ползут ли по асфальту трещины разлома. За этим занятием он мог простоять у окна до обеда, поэтому на службу часто приходил небритый и взвинченный, с кислым запахом немытых полов.

– Да-да, – хохотнул толстяк. – Скажу вам откровенно, я директор небольшого магазина канцтоваров. Ручки, карандаши, ластики… Мелочовка. Так вот!

За стеклом иллюминатора в кромешной тьме Осокин не увидел, но почувствовал, как начали раскручиваться лопасти пропеллеров.

– Когда я, – продолжал его собеседник, – знаю, что моя прибыль просела или я устал, тогда собираю всех подчинённых и внушаю им: от каждого из вас зависит будущее не только нашего магазина, но и историческая миссия общечеловеческой письменности и счастья.

В салоне мигнул свет, самолёт дёрнулся, и Осокину показалось, что машину сразу повело в сторону.

– Разумеется, – не унимался толстяк, – я вру им для своей выгоды и снимаю с себя обязательства.

Самолёт, дрожа и гудя, выкатился на взлётную полосу.

– Но если они готовы взвалить на себя лишний груз ответственности, – не обращая внимания на происходящее, хвастался толстяк, – я против не буду. Пусть переживают за письменность во всём мире.

Самолёт начал набирать скорость. Осокина мотало по креслу, он сжал губы до белизны, и перед его глазами в мигающем свете мелькали то иссиня-чёрный провал иллюминатора, то усмехающееся румяное лицо соседа, который болтал:

– Хорошо, если при такой погоде мы разобьёмся всмятку! Хуже, если с травмами. Ко мне жена и дети придут, а к вам кто? Вам доводилось целый год есть через трубочку?

Толстяк расхохотался своей шутке. Следом взвыли двигатели, окончательно обрушив тьму. Осокину показалось, что сквозь утробный смех соседа где-то рвётся металл, а в воздухе повис тошнотворный запах хлорки и звонко громыхнула больничная утка.

– Остановите, – жалобно пропищал он.

Сидя в безлюдном здании аэропорта, Осокин видел, как крошечный самолёт поднимается и уходит в мутное небо.
Вернувшись домой после тяжёлого недельного путешествия на поезде, Осокин мрачно вошёл в неуютную квартиру. Первым делом он распахнул окна и вымыл полы. На следующий день он выстирал и выгладил всю одежду и шторы. Полил цветы, побрился и помылся сам. Заварив кофе, он сел на балконе и впервые за годы заметил, насколько красив пурпурный закат. Его не портил даже распускающийся вдали ядерный гриб.

Подписаться | Книга

ЗА ДВЕРЬМИ

– Это же отвратительно! Зачем вы подсматривали, Губов? – спросил я с раздражением и скрестил на груди руки.
– Не мог остановиться! – придавая своим крошечным глазкам наивное выражение, признался Губов. – Такая страсть и похоть была, что расколотили пучеглазую сову и сорвали шторы. А я что? Не я же разврат у окна учиняю.

День у меня не задался с самого начала. С утра сообщили, что сгорел наш склад, потом выяснилось, что дочка Маша забыла у репетитора ноутбук, а вечером мне следовало приехать домой так, чтобы успеть собраться и вместе с семьёй отбыть на дачу. Планировали завтра на воздухе отпраздновать день рождения жены.

– Какой же подлый народ, – продолжал смаковать подробности Губов, крутя руль. – Все с виду приличные, правильные, кивают и улыбаются, а копнёшь поглубже – гниль и животная похоть.

Подчинённый Губов мне никогда не нравился. Я бы с ним ни за что не сел в один автомобиль, но нам было по пути, а время дорого. Этот человек с сальными шуточками словно кичился своей любовью к низкому и выставлял её напоказ. Есть такой сорт людей: желая казаться искренними, они в погоне за чистосердечием считают своей обязанностью скатываться к пошлой мерзости, называя это правдой жизни. Губов рассказывал, как подсматривал из своего окна за соседним домом, для чего даже купил бинокль. А я глядел на его пухлые руки, на нестриженные ногти и с отвращением думал, как он ими ест.

– Но она тоже не отставала, – хохотнул Губов со сладострастием. – Водила к себе всяких. Уверен, иногда не одного в день. Но я же, Константин Викторович, не прогульщик какой, – обратился он ко мне с намёком. – С девяти утра я уже на рабочем месте, а ухожу последним.
– Да-да, Губов, знаю, – нетерпеливо ответил я, отвернувшись к окну, за которым мельтешили мокнущие под дождём прохожие.
– А её-то муж – чудак, – не унимался Губов, – он с друзьями иногда и по две весёлые девицы домой приводил, когда она на курорт укатила. Сам видел через бинокль этими вот глазами. Не поверите, не квартира, а притон с оргиями. Изменяют друг другу – будь здоров! Впрочем, я слышал, что некоторым это даже нравится. Может у них в семье так принято.
– Послушайте, Губов, – не выдержал я, тяжело задышав, – остановите тут.
– Так не доехали же, – удивился тот.
– Я ещё сигареты куплю. Забыл. Остановите.

Я вышел на свежий сырой воздух и мне стало легче.

– Мы просто не представляем, что за дверьми квартир делается! – крикнул мне вдогонку в окно Губов. Я не обернулся.

Промокнув до нитки, я добрался до подъезда репетитора. Не дожидаясь лифта, взбежал по лестнице на четвёртый этаж и позвонил в дверь. Но и здесь меня ждала неудача. Галина Львовна куда-то запропастилась. Я достал телефон, который неутешительно высветил без четверти шесть, и набрал номер.

– На пять минут отошла. Скоро буду, – буднично сообщила Галина Львовна, не подозревая, как я спешу.

Я спустился на улицу покурить. Дождь продолжал лить, и в этом водяном месиве я увидел красный зонт, а под ним женщину на каблуках.

«Интеллигенция, наверное, даже за хлебом наряжается», – мелькнуло у меня в голове.

– Ваша Маша очень талантливый ребёнок, – говорила мне Галина Львовна в лифте, где распустился запах сырого зонта и духов. – У неё большая склонность к английской литературе, и в этом мы с ней похожи.

Мы вышли на лестничную площадку.

– Но я бы не советовала ей читать на английском что-то современное, – продолжала преподаватель ровным поставленным голосом, стоя перед дверью с ключами в руке. – Сейчас там много пошлости.
– Я передам, – нетерпеливо ответил я.
– Но если бы вы знали, какая это чудесная литература. Особенно конец XIX века, – Галина Львовна впустила меня в ухоженную и изысканно обставленную квартиру. – Мы с мужем на любви к ней и сошлись. Уже пятнадцать лет в браке.
– Срок, – безразлично подтвердил я, пройдя следом в комнату.
– А вот и ваш ноутбук, – она протянула мне сумку. – Что с вами?

Она проследила за моим взглядом. Я глядел на грубо склеенную фигурку фарфоровой пучеглазой совы.

Подписаться | Книга

ИЗМЕРЕНИЯ

Зотов поправил очки и закусил белый маркер. Он стоял перед прозрачной доской, на которой было написано неразрешимое уравнение. Но вдруг, точно сорвавшись, Зотов принялся проверять закорючки своих записей сверху вниз. Дойдя до особенно выделяющейся то ли буквы, то ли цифры, Зотов крякнул. Одним движением он стёр её и на пустое место влепил единицу. Затем кинулся к монитору и застучал по клавиатуре. В эту минуту книга в металлическом кубе со стеклянными стенками начала двоиться, троиться и расплываться на множество цветных слоёв.
Сидя на корточках, Зотов заглянул в куб. В его очках отражались радужные переливы. Не в силах сдержаться, он открыл дверцу и нежно положил руку на книгу. Образы дрогнули, и вскоре пальцы прошли сквозь первую обложку и коснулись второй – она была теплее. Третья холодила, а четвёртая пахла летней дачей.

– Нашёл, – прошептал счастливый Зотов.

Месяц спустя Зотов бежал по коридору корпоративного здания, обнимая охапку рассыпающихся листов, с приборчиком, похожим на фонарик. Учёный сталкивался со служащими, тут же извинялся, кивая вихрастой белобрысой чёлкой, и спешил дальше. Добравшись до приёмной начальника Управления прогрессивных изысканий, он, не проронив ни слова, проскочил мимо ленивой секретарши и влетел в кабинет.

– Илья Ильич! – с порога закричал Зотов. – Открыл!

Илья Ильич Лежнёв, короткорукий и коротконогий человек ушлой наружности, лишённый всякого блеска в глазах, почесал затылок и сказал:

– Показывай, Зотов, что твой отдел придумал!
– Всякая вещь, – без подготовки, зачастил Зотов, грохнув на стол кипу бумаг, – имеет множество измерений, и я их увидел.

Лежнёв долго глядел на изобретателя, затем откинулся на спинку кресла, словно готовясь к цирковому представлению.

– Почему, читая один и тот же роман, мы запоминаем одно издание, а другое – нет? – волновался Зотов. – Почему пить из одной чашки вкуснее, чем из другой? Почему одна дорога кажется короче, хотя обе одинаковой длины?
– Почему, Зотов? – голос Лежнёва не горел энтузиазмом.
– Потому, что книга – это не только информация! – рассмеялся Зотов. – Она состоит из множества качеств: запах, вес, цвет и прочее. Но то физические свойства. А есть ещё тысяча измерений, из которых она сложена, но которые человеку не видны из-за его скудных инструментов познания мира, понимаете?

Но Лежнёв не понимал.

– Короче говоря, – продолжал Зотов, – воздействие романа «Идиот» с экрана монитора и из книги – неодинаково. Это как писать ручкой без чернил – суть одна, а результат разный. Сейчас я вам докажу!

Зотов вытащил из-под стола корзину для бумаг и направил на неё свой прибор-фонарик. Вначале ничего не происходило, но вскоре корзина задвоилась и от неё пошёл бледный свет.

– Видите! – вскричал Зотов и подскочил к Лежнёву, указывая на экранчик в приборе: – Надпись: 2 измерения. Значит, объект примитивный, не имеет никакой ценности. А теперь я направлю на ту вазу!

Зотов развернул «фонарик» в сторону пузатой узорчатой вазы, стоящей на мраморном постаменте, и она мгновенно вспыхнула десятками разноцветных аур.

– Каково! – торжествовал учёный, указывая на экранчик прибора. – 47 измерений. Это не предмет, это… Это…
– Это ваза китайского императора, – отозвался Лежнёв. – Послушай, Зотов…

Но учёный не слушал, он направлял свой фонарик на разные предметы и чеканил:

– 7 измерений! Ого, 11! 3!

Наконец, когда он в упоении направил прибор на Лежнёва, тот вырвал его и грозно глянул на Зотова:

– А можно эти измерения убирать или добавлять?
– Зачем? – удивился изобретатель.
– Тогда мы могли бы продавать мусорную корзину по цене китайского фарфора, – пожал плечами Лежнёв.
– Наверное, можно, – опешил Зотов. – Хотя я не для этого…
– А твой отдел нам нужен для этого! Ступай и подумай, как нам из урны получить вазу!

Зотов, озадаченный, вышел в коридор и смущённо посмотрел на своё изобретение. На экране ещё горел результат анализа последнего объекта: 1 измерение. К Лежнёву со своими открытиями Зотов больше не обращался.

Подписаться | Книга

ЦВЕТА

– Знаешь, Гриша, а ведь я только теперь начал цвета различать. На старости лет красный увидел.
– Прежняя песня, Филипп Сергеевич? Какие цвета в наше время?
– Нет-нет, Гриша! Это ты зря. В молодости я тоже не верил, что есть иное, кроме оттенков серого. Но по мере погружения в литературу и искусство, цвета стали проявляться. Сперва очень бледно, как на древних фотографиях, затем ярче и ярче. Фантастическая красота.

Гриша раздражённо отмахнулся. Они шли по улице к инженеру Фокину. Молодой, приземистый и энергичный цифровой оператор Гриша чуть сбавил шаг, чтобы его спутник – седой и лохматый художник Самарин – не отставал. Чудаковатым был тот старик. Сидел у себя дома днями напролёт и на улицу нос не показывал. До того, говорят, надышался книжной пылью и красками, что взялся утверждать, будто цвет видит. Впрочем, вреда от его разговоров не было, и окружающие только посмеивались. Цвета? Для успешной и эффективной жизни людям вполне хватает нескольких оттенков серого. А особо преуспевающим и чёрно-белого мира вполне достаточно. А то, что лентяи искусством балуются, развлекают себя цветом, так это не запрещено.
Художник приходился Грише дальним родственником, и чтобы старик совсем не зачах, он иногда брал его с собой в гости, как диковинку.

– Фокин, – пояснял Гриша, когда они подошли к дому инженера, – гений современности. В последние годы он разрабатывает какую-то штуку, которая, как он обещает, перевернёт мир. Вы уж при нём, Филипп Сергеевич, не особо про цвета говорите. Он человек серьёзный, учёный.

Самарин кивнул.
Действительно, Фокин оказался серьёзным и даже исключительно мрачным человеком. Сутулый, с бледным лицом и тяжёлыми очками на греческом носу. Гостей он встретил холодно и с некоторой растерянностью. В данную минуту его заботила и не отпускала какая-то важная мысль.

– Мы ненадолго, – весело предупредил Гриша. – Как продвигается проект? Я слышал, что о нём заговорили на самом верху.
– Верно, – нехотя подтвердил Фокин. – Только хвастаться пока нечем. Второй год бьюсь над прибором, но результаты нестабильны.
– Ошибка?
– Очевидно. Послушайте, вы пришли в гости, а я не знаю, чем вас развлечь. Хотите покажу карточный фокус? Вчера рассчитал, жене показал, она очень смеялась.
– Лучше продемонстрируй изобретение, – возразил Гриша. – Я специально Филиппа Сергеевича привёл, чтобы он был в курсе научного прогресса. Ведь он художник – вымирающий вид.
– Прибор? Если хотите, – развёл руками Фокин.

Домашняя лаборатория инженера была оснащена по последнему слову техники. И оказавшись в ней, Фокин сразу снял с головы манекена необыкновенного вида шлем со стёклами-фильтрами.

– Моё детище – и гордость, и печаль, – проговорил он, демонстрируя гостям изобретение.
– И что с ним не так? – Гриша рассматривал шлем.
– Видишь эти светофильтры? – указал Фокин. – Они одинаковые.
– Так, – кивнул Гриша.
– Не так, – вдруг вырвалось у художника.
– Ну, подождите, Филипп Сергеевич, – одёрнул Самарина Гриша. – Дайте специалисту договорить.

Дальше Фокин пустился в долгое и запутанное разъяснение: результаты экспериментов сильно различаются – иногда успешно, иногда нет, даже при условии идентичных светофильтров с одинаковой яркостью. Он не мог понять природу ошибки. А Самарин тихо стоял и думал, как можно считать идентичными красное и зелёное стекло. Подойдя к столу, он увидел массу разноцветных образцов и потянулся к одному из них, но услышал испуганный окрик Фокина:

– Не трогайте, пожалуйста! Это очень точная оптика.
– А для чего вам этот прибор? – Самарин отдёрнул руку.
– Чтобы «забывать» оттенки, – ответил Фокин. – Понимаете, чем меньше оттенков человек видит, тем больше его эффективность. Мы ставим светофильтры: вспышка – и человек свободен от лишнего. Только вот…
– Вы ведь искусством не увлекаетесь? – зачем-то спросил Самарин.
– Филипп Сергеевич, – встрял Гриша, – какое искусство? Господин Фокин учёный гений, ему не до глупостей.
– Понимаю, – согласился художник. – Тогда и вправду, лучше покажите карточный фокус.

02.09.25
Канал | Книга

ДВА ПАЛАЧА

Палач Гронд, седовласый и мрачный, укладывал свои вещи в коробки. Кто-то наверху решил, что он уже стар, немощен и не может в полной мере выполнять свои обязанности. Гронд ворчал, хмурил густые брови, но покорно собирался, чтобы к полудню освободить служебную квартиру для нового постояльца.
Кайр, румяный, с горящими глазами и крепкими руками, энергично переступил порог квартиры, с целью осмотреть своё будущее жилище.

– Успеете к сроку? – спросил он Гронда.

Старик сверкнул глазами на преемника и с трудом разогнулся над коробками.

– Думаешь, – захрипел он, – поймал удачу за хвост? Будешь тут жить и горя не знать?
– Да, – улыбнулся Кайр.
– Палач – непростая профессия! – предостерёг Гронд. – Это тревоги, сомнения, размышления. Вся гамма чувств. Компромисс с собой и миром…
– Бросьте! – отмахнувшись, перебил Кайр и упал в кресло.

Нахальство молодого коллеги рассердило Гронда и он подбоченился. А Кайр закинул ногу на ногу и закурил:

– Что сложного в том, чтобы рубить головы разбойникам или вешать убийц? Наоборот, это почётный долг каждого уважаемого и законопослушного гражданина. И я вложу все силы… Да что там силы, я вложу сердце в новую должность, и меня запомнят как самого беспощадного палача в истории города.

Гронд прищурился:

– Так ты собираешься долго тут жить?
– Да, а что? – осмотревшись, подтвердил Кайр. – Только сделаю ремонт. Не люблю, когда пахнет старостью, если вы понимаете, о чём я.
– Глупый щенок! – взревел Гронд. – Когда-то я тоже думал, как ты, но не пройдёт и трёх лет, как власти позовут меня назад, а тебя вышвырнут отсюда!
– Это ещё почему? – хохотнул молодой человек, брезгливо поморщившись от крика. – Впрочем, мечтать не запрещено, поэтому фантазируйте сколько вам вздумается.

Когда Гронд, натянув потрёпанный плащ, уже стоял у двери, его окликнули.

— Вы кое-что забыли.

Он и Кайр вошли в комнату, до потолка уставленную книжными шкафами. Тяжёлые тома в тканевых и кожаных переплётах безмолвно смотрели на палачей с полок.

– Это моя библиотека, – грустно подтвердил Гронд. – Тут собрана вся человеческая мудрость. Но, к сожалению, я не могу взять её с собой. Моя новая квартира слишком мала для такого собрания, и я оставляю его здесь.
– Я их подержу какое-то время, – сказал Кайр, – но потом выкину.

Три года Гронд прожил в тишине и покое. Пенсии на жизнь хватало с избытком, он нашёл утешение в резьбе по дереву, пописывая по вечерам мемуары. Но однажды в ненастный осенний день, когда дождь стучал по крыше тоскливой дробью, в его дверь распахнулась и Гронд услышал:

– Собирайся, палач! Тебя вновь призывают на службу!

Старая квартира встретила прежнего хозяина страшным беспорядком. И в центре этого хаоса находился выселяемый Кайр. Время потрепало молодого палача. В нём уже не было ни тени прежней уверенности. Его щёки ввалились, взгляд угас, а крепкое прежде тело выглядело истощённым.

– Я говорил, что не пройдёт и трёх лет…– напомнил Гронд, глядя, как Кайр впопыхах пытается уложить свои вещи.
– Как ты мог! – перебил Кайр. – Ты, хитрый змей, отравил моё существование. Я пришёл сюда полный сил и уверенности, но ты оставил мне это, – он указал на библиотеку. – Вначале, отработав, по вечерам от нечего делать я начал читать книги. Это меня увлекло. Я стал проникаться их содержанием и мыслями, и вскоре не мог остановиться.

Гронд, перешагивая через разбросанные вещи, подошёл к креслу и сел в него.

– Продолжай, – сказал он.
– Но чем больше я читал, – горячился Кайр, – тем быстрее я терял уверенность. Имею ли я право отнимать жизни, есть ли на свете справедливость, а тем ли я занят? Мне захотелось бунтовать, уйти, перевернуть мир! И, наконец, я понял, что не гожусь для своей профессии.

Гронд потёр руки.
Уже на пороге Кайр спросил:

– Но как ты можешь жить в окружающем мире, ни о чём не жалея, когда я, прочитав только половину библиотеки, уже всё понял?
– Я жалею и страдаю не меньше. Только я прочитал всю библиотеку до конца, – ответил Гронд и захлопнул за уволенным палачом дверь.

27.01.26
Канал | Книга

ВСЕ ЛЮБЯТ КОТИКОВ – 2

Степанов шёл по коридору, залитому холодным светом, с нехорошим предчувствием. От этой тревоги он поигрывал в кармане белого халата шерстяным брелоком-котом, который накануне связала и подарила ему младшая дочь. Перед дверьми приёмной директора он замешкался, но те без предупреждения сами разъехались в стороны, приглашая учёного войти.

– Доброе утро, Галочка, – нарочито дружелюбно поприветствовал Степанов секретаршу – мрачную женщину с чёрным бантом. – У себя?
– Вас ждут, – холодно ответила та и надавила на кнопку.

Перед Степановым открылась вторая дверь, и он шагнул внутрь. В кабинете всё было знакомым – витрина с полдюжиной кошачьих чучел, окно во всю ширину с видом на крыши домов и хозяин за высоким столом-трибуной. При виде Степанова тяжёлое лицо Бракса расползлось в предгрозовой улыбке, и он указал рукой на стул. Только тут Степанов увидел нечто более неприятное, чем притворно-ласковая физиономия директора – на кожаном диване у стены сидел незнакомец с перочинным носом. Но что было ещё хуже – он, как и Степанов, был в белом халате.

– Степанов, – загремел директор, когда учёный сел напротив. – Недорабатываешь. Погоди, успеешь оправдаться. Пришёл отчёт. Последнее представление с твоими котами провалилось.

Степанов в ответ лишь дважды моргнул.

– Хочешь взглянуть? – Бракс протянул было документы, но тут же убрал их в стол.
– Я сделал невозможное, – возразил Степанов, сглатывая комок обиды. – Последняя партия сгенерированных котов умеет петь, плясать и даже разыгрывать трёхсекундные сценки!
– Сгенерированные тобой коты хоть и забавны, – ковыряясь в ухе, рассуждал Бракс, – но людям они уже наскучили. Я потратил на этот генератор котов уйму денег.
– Генератор не для котов, – буркнул Степанов. – Это научный аппарат, способный создавать любые живые физические оболочки существ…
– А я тебя назначил, – не выдержал Бракс и, вскочив, ударил кулаком по столу так, что у Степанова загудело в ушах, – чтобы ты генерировал котов! Рыжих, смешных, пушистых! Маленьких таких, в маечках… Я, Степанов, слышишь, купил самый большой цирк, чтобы эти коты там дурачились! Чтобы люди приходили поглазеть.

Степанов только вздохнул.

– Но им наскучили искусственные коты, – понизив тон, Бракс опустился в кресло. – А я теряю деньги.
– Так что же делать? – растерялся Степанов.
– Не-зна-ю! – развёл руками Бракс, отчего кабинет показался тесным. – Разве ты не понимаешь, что от наполняемости цирка зависит моё, а значит, и твоё, – он ткнул в учёного пальцем, – финансовое положение? Как я могу доказать там, наверху, и обществу, что я занимаюсь важным, а главное, успешным делом, если зрители на представление перестают ходить? Степанов, мне денег за так никто не даёт!

Степанов задумался и вдруг бросился к столу. Схватив ручку и повернув к себе перекидной ежедневник, он начал что-то рисовать на листах. Бракс иронично покосился на его увлечённые старания.

– А если так?! – восторжествовал Степанов. – Таких зверьков нет в природе, но можно сгенерировать. Только название надо придумать. Вичунька, Эльфуша…
– Дыхни, – приказал Бракс.
– Что? – переспросил Степанов.
– Уж не пьян ли ты? Или оглох? Нам не надо нового. На твоего зверя, чтоб до ума довести, тратиться придётся. А нужны зверьки всем знакомые. И чтоб каждую неделю со свежими выкрутасами. А ты что? Словом, познакомься, – Бракс указал на человека на диване, – Аполлинарий Савельевич Звидов. Передашь ему аппарат.

Степанов вытаращил глаза.

– При всех возможностях генератора, – поднявшись с места и приближаясь лёгкой походкой, заговорил Звидов, – вы застряли в прошлом. Чего вам не хватает?
– Фантазии? – насупился Степанов.
– Денег? – отозвался Бракс.
– Зрителей! Для полного успеха вашего предприятия вам не достаёт зрителей! Вот их мы и сгенерируем в количестве, способном забить цирк под завязку!
– Но, как и котики, – побледнел Степанов, – это будут ненастоящие люди.
– Степанов, а зачем нам люди? – улыбнулся Бракс. – Нам нужны зрители. А люди… Люди пусть работают!

Подписаться | Книга

КОМНАТА

Вы никогда не видели выступления Егора Степановича Прусского? Напрасно. Это радуга, а не представление. Он собирает нас всех в самой большой комнате, надевает чуть мешковатый костюм с коралловым отливом, тщательно расчёсывает длинные седые волосы и усы, примеряет осанку льва и лишь после этого выходит к нам. Рядом со мной на стуле неизменно сидит его хорошенькая жена, а дальше все остальные домашние, не исключая толстобрюхого кота. Тому выделяют отдельное кресло, где очень удобно потягиваться или спать.
Прусский читает нам Шекспира и Пушкина. Но особенно ему удаётся Маяковский, под которого Егор Степанович сердито вращает глазами и бьёт кулаком по воздуху. Дальше Прусский берёт гитару и поёт романсы, а все мы ему долго и отчаянно аплодируем. Тёща нахваливает зятя, тесть кряхтит «Хорош!», жена смахивает со щеки слезинку гордости, а Вера и Саша – дети Прусского – вручают папаше открытки и вырезанные из цветной бумаги тюльпаны.
Егор Степанович и без того знает, что он гений, глыба и легендарный артист. А наши комнатные рукоплескания и лирические излияния лишь подтверждают безусловность этой истины.

– Вам непременно надо на сцену! – уверенно заявил я после очередного представления.
– Возможно, мой друг, возможно, – приподняв брови, томно ответил Прусский.
– Мы все придём посмотреть! – подхватила супруга. – И друзей позовём.
– Не знаю, – поправляя волосы, засомневался артист. – Служение искусству меня сильно утомляет.
– Будет тебе, Егор Степанович, – встряла тёща, – людям нужен твой талант.
– Вы слышали, что через неделю после реконструкции заработает дворец культуры? – вспомнил я. – Могу договориться с площадкой, чтобы вы выступили на открытии. С тамошним директором я на короткой ноге.
– Если вы так настаиваете… – откинув голову, сдался Прусский.
– Настаиваем! – вскричали мы, благодарные зрители.
– Только билеты пусть будут не слишком дорогими, – предупредил артист. – Я этого не люблю.

На другой день я уже сидел в кабинете директора ДК и на все его кислые возражения с жаром уверял, что Прусский – великий талант, и если надо, я немедленно приведу всех домочадцев, которые полностью согласны с моим убеждением.

– Хорошо, – приподняв очки и потирая слипающиеся глаза, согласился директор. – Пусть в понедельник выступит. Один чёрт, всё равно нашей публике на культуру плевать.

Накануне перед сценическим дебютом Прусский ходил по квартире с загадочно-одухотворённым лицом, и пока никто не видел, репетировал перед зеркалом поклоны. Недурно выспавшись, он на славу позавтракал, потом пообедал и уже к вечеру прибыл во дворец культуры во всём своём великолепии.
На сцене он блистал, как никогда прежде. Прусский выступал с таким триумфом, будто родился на этих подмостках. Софиты, запах свежего лака, блестящий паркет, мягкие кресла – всё было на стороне артиста. Впрочем, предсказание директора сбылось, и в зале, кроме нас, постоянных почитателей таланта Егора Степановича, оказались лишь сам директор дворца культуры, уборщица да штукатур Василий, дымивший на редкость вонючими папиросами.
Зато под конец выступления мы обрушили на Прусского такой шквал аплодисментов, что едва выдержали обновлённые стены. Но вдруг Егор Степанович застыл, точно мёртвый. Его неподвижный взгляд устремился в огромный зал, а подбородок дрогнул. На глаза Прусского навернулись слёзы, и через минуту он с затравленным воплем кинулся прочь со сцены.
Мы бросились вдогонку. Только через час мы нашли Егора Степановича дома. Он заперся в комнате и горько рыдал.

– Егор Степанович, – утешал я его через дверь, – ну что вы, что вы! Всё прошло замечательно! Откройте!
– Не открою! – истерично отвечал артист.
– Со всеми бывает, нервы, – уверял я. – Первый раз на сцене, второй раз будет легче.
– И на сцену я больше не выйду! – отрезал Егор Степанович.
– Почему? – удивился я.
– Потому!
– Да почему же?!

Из-за двери послышался жалостливый всхлип, и, понизив голос, Прусский пробормотал:

– Потому что в комнате аплодисменты звучат громче!

Подписаться | Книга

ЖЕНЩИНА

У Вермеевой всегда портилось настроение в конце месяца, когда приходили финансовые сводки по её Модному дому.

– Знаешь, Птицын, – говорила она, выпуская тонкую струйку табачного дыма между ярко накрашенными губами, – время вкуса и стиля безвозвратно ушло. Люди не хотят хорошо одеваться.

Сказав это, она оборвалась и посмотрела в потолок. Птицын, сидевший с прямой спиной на краешке стула и облачённый в костюм с иголочки, смиренно поправил очки в толстой оправе и тоже задумался. Его всегда удивляло, что при такой страсти к сигаретам ни от самой начальницы, ни в её кабинете, где он теперь находился, табаком никогда не пахло.

– Полина Дмитриевна – твоя клиентка? – вдруг резко сменила тему Вермеева.
– Да. Но она предпочитала общаться через секретаря.
– Поезжай к ней, – рассеянно глядя на свои безупречные ногти, сонно проговорила Вермеева. – Она десять лет не пропускала ни одной нашей коллекции, а вот уже осень. Проведай.
– Можно позвонить, – осмелился возразить Птицын, глядя, как за окном двадцать шестого этажа на город льётся дождь.
– Купи букет. Адрес возьмёшь у Наташи.

Когда Птицын подъехал к кованым воротам загородного дома и отпустил такси, дождь уже прекратился. Следуя к дому по гравийной дорожке с огромным букетом роз, он слышал, как капает с деревьев и где-то журчит вода.
У входа он испытал неприятное чувство. Перед двухэтажным мелового цвета домом с круглым слуховым окном на фронтоне стояли фургоны и яркий спортивный автомобиль. Само же здание шумело разорением: сновали грузчики, выносили мебель и коробки, под ногами на полу хрустел нанесённый песок.
Птицын прошёл в холл и растерянно осмотрелся. Перламутровые обои со следами от снятых картин, лепнина, лакированная лестница... На него, точно на привидение, никто не обращал внимания.
Он поднялся на второй этаж и только тут столкнулся с энергичным молодым человеком в заношенном худи и ослепительно белых кроссовках.

– Эй! Похороны были неделю назад! – крикнул тот.
– Собственно, я не на похороны, – возразил Птицын. – Я приехал к Полине Дмитриевне.
– Умерла. Да, умерла. А вы… – молодой человек цинично уставился на безукоризненно нарядного гостя и даже как будто хотел дёрнуть того за забавлявший его галстук. – Вы откуда? Из театра, кабаре?
– Почему? Н-нет, – смутился Птицын. – Примите мои искренние соболезнования. Я приехал проведать…
– Бабушку, – вставил молодой человек. – Я её внук и теперь всем тут заправляю. Так вы откуда?
– Ваша бабушка, – с достоинством заговорил Птицын, – оказывала нашему Модному дому честь тем, что десять лет являлась нашей верной клиенткой. Каждый сезон она заказывала у нас наряды, и мы с большой любовью…
– Тьфу ты, чёрт! – вскричал внук. – Вот вы-то мне и нужны!

Птицын приподнял брови и приготовился слушать.

– Тут такое дело, старик, – положив руку на плечо Птицына, обратился молодой человек, отводя гостя в сторону, – этого шмотья у старухи скопилась целая гардеробная с баскетбольный зал. Не мог бы ты забрать эти платья, туфли, тряпки обратно хотя бы за полцены?

Птицын даже закашлялся от нанесённого оскорбления:

– Боюсь, это невозможно.
– За треть? – торговался внук, подводя гостя к двухстворчатым дверям гардеробной.
– Понимаете, мы всегда подгоняем наши наряды по индивидуальной мерке. Кроме того, вещи не новые…

Но тут Птицын осёкся, потому что перед ним открылась гардеробная, где под высоким потолком рядами висели платья, жакеты и манто всех оттенков и фактур, а внизу в идеальном порядке застыли сотни пар туфель.

– Абсолютно новые! – вскричал внук.
– Как? – не отрывая взгляд от знакомых вещей, переспросил Птицын.
– Так! Моя бабушка последние двенадцать лет не вставала после инсульта.

Птицын резко обернулся и уставился на внука, а тот отрывисто прибавил:

– Даже ела через трубочку.

Молодой человек продолжил торговаться, но Птицын его не слушал. Он вошёл в гардеробную и провёл рукой по шелкам, бархату, меху и замше, которые никогда не знали человеческого тепла. Затем он опустился, положил на пол букет и вышел.

Подписаться | Книга