КОМНАТА

Вы никогда не видели выступления Егора Степановича Прусского? Напрасно. Это радуга, а не представление. Он собирает нас всех в самой большой комнате, надевает чуть мешковатый костюм с коралловым отливом, тщательно расчёсывает длинные седые волосы и усы, примеряет осанку льва и лишь после этого выходит к нам. Рядом со мной на стуле неизменно сидит его хорошенькая жена, а дальше все остальные домашние, не исключая толстобрюхого кота. Тому выделяют отдельное кресло, где очень удобно потягиваться или спать.
Прусский читает нам Шекспира и Пушкина. Но особенно ему удаётся Маяковский, под которого Егор Степанович сердито вращает глазами и бьёт кулаком по воздуху. Дальше Прусский берёт гитару и поёт романсы, а все мы ему долго и отчаянно аплодируем. Тёща нахваливает зятя, тесть кряхтит «Хорош!», жена смахивает со щеки слезинку гордости, а Вера и Саша – дети Прусского – вручают папаше открытки и вырезанные из цветной бумаги тюльпаны.
Егор Степанович и без того знает, что он гений, глыба и легендарный артист. А наши комнатные рукоплескания и лирические излияния лишь подтверждают безусловность этой истины.

– Вам непременно надо на сцену! – уверенно заявил я после очередного представления.
– Возможно, мой друг, возможно, – приподняв брови, томно ответил Прусский.
– Мы все придём посмотреть! – подхватила супруга. – И друзей позовём.
– Не знаю, – поправляя волосы, засомневался артист. – Служение искусству меня сильно утомляет.
– Будет тебе, Егор Степанович, – встряла тёща, – людям нужен твой талант.
– Вы слышали, что через неделю после реконструкции заработает дворец культуры? – вспомнил я. – Могу договориться с площадкой, чтобы вы выступили на открытии. С тамошним директором я на короткой ноге.
– Если вы так настаиваете… – откинув голову, сдался Прусский.
– Настаиваем! – вскричали мы, благодарные зрители.
– Только билеты пусть будут не слишком дорогими, – предупредил артист. – Я этого не люблю.

На другой день я уже сидел в кабинете директора ДК и на все его кислые возражения с жаром уверял, что Прусский – великий талант, и если надо, я немедленно приведу всех домочадцев, которые полностью согласны с моим убеждением.

– Хорошо, – приподняв очки и потирая слипающиеся глаза, согласился директор. – Пусть в понедельник выступит. Один чёрт, всё равно нашей публике на культуру плевать.

Накануне перед сценическим дебютом Прусский ходил по квартире с загадочно-одухотворённым лицом, и пока никто не видел, репетировал перед зеркалом поклоны. Недурно выспавшись, он на славу позавтракал, потом пообедал и уже к вечеру прибыл во дворец культуры во всём своём великолепии.
На сцене он блистал, как никогда прежде. Прусский выступал с таким триумфом, будто родился на этих подмостках. Софиты, запах свежего лака, блестящий паркет, мягкие кресла – всё было на стороне артиста. Впрочем, предсказание директора сбылось, и в зале, кроме нас, постоянных почитателей таланта Егора Степановича, оказались лишь сам директор дворца культуры, уборщица да штукатур Василий, дымивший на редкость вонючими папиросами.
Зато под конец выступления мы обрушили на Прусского такой шквал аплодисментов, что едва выдержали обновлённые стены. Но вдруг Егор Степанович застыл, точно мёртвый. Его неподвижный взгляд устремился в огромный зал, а подбородок дрогнул. На глаза Прусского навернулись слёзы, и через минуту он с затравленным воплем кинулся прочь со сцены.
Мы бросились вдогонку. Только через час мы нашли Егора Степановича дома. Он заперся в комнате и горько рыдал.

– Егор Степанович, – утешал я его через дверь, – ну что вы, что вы! Всё прошло замечательно! Откройте!
– Не открою! – истерично отвечал артист.
– Со всеми бывает, нервы, – уверял я. – Первый раз на сцене, второй раз будет легче.
– И на сцену я больше не выйду! – отрезал Егор Степанович.
– Почему? – удивился я.
– Потому!
– Да почему же?!

Из-за двери послышался жалостливый всхлип, и, понизив голос, Прусский пробормотал:

– Потому что в комнате аплодисменты звучат громче!

Подписаться | Книга