Андрей Егорихин - Рутурия

Литературный конвейер в экстазе слился с обществом потребления. Книга теряет статус сакрального собеседника, которого перечитывают годами, обдумывают, помнят. Она теперь как пластиковый стаканчик: прочитал — выбросил.
Тем временем читатель превратился в младенца: его приучили к дофамину.
Итог видим сегодня – живой автор со штучным, выстраданным «лонгридом» стал лишним. Потребитель морщится: «Опять вы лезете со своей сложностью».
И вот он, наконец, наш мессия: ИИ – логичный итог коммерческого подхода. Рынок может избавиться от капризного и дорогого живого автора. Зачем платить человеку, если методички Макки оцифрованы, нейросеть выдаёт предсказуемый суррогат миллионами тонн бесплатно?
Два века капитализм к этому шёл: автоматизация производства и устранение человеческого фактора.
Эпилог
Оруэлл ошибся — книги не нужно запрещать. Зато сбылся Хаксли (Brave New World) – мир залит океаном цифровой сомы, а люди не хотят напрягать мозг.
Но что дальше?
Дальше просто. Герберт Уэллс – пророк не хуже Хаксли. Уже началось антропологическое расслоение. Поверхностные «элои» жуют минутные ролики и текстовый шлак, а на них с прищуром поглядывают «морлоки» – только в нашем случае они не подземные людоеды, а интеллектуальное подполье, сохранившее способность к долгой концентрации.
Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. В мире бесплатного цифрового пластика штучный человеческий лонгрид неизбежно меняет свой статус. Чтение сложного текста теперь не обуза, а знак престижа, роскоши, принадлежности к мыслящей элите. Как швейцарские часы ручной сборки.
Ну вот, где-то так. Я в принципе уверен, что всё перемелется и англоязычная литература никуда не денется, этот шторм она переживёт. Но тут в точности как с музыкой: плебс слушает электронную жвачку, элита ходит на классические концерты.
Для одного из моих романов я придумал слово "дожи". Нет, это не про Венецию – так я называю плебс, который «доживает». Им дают покушать и виртуальную реальность, симуляцию комфорта. И они доживают – дожи. Вы, дочитавшие до этой строки – уже не дожи.
А штучная литература перестанет быть массовым продуктом и вернётся к своей изначальной форме – искусству для избранных. Для тех, кто не хочет быть «дожами».
Вот это я и называю: дуга литературной эволюции.
И именно англоязычная литература – бескрайняя, хищная, живая операционная система – уже становится главным полем этого нового сопротивления. Пиратский корабль английского языка переживёт шторма цифрового конвейера и снова уйдёт в автономное плавание, ведомый рукотворным человеческим стилем. А авторам, пишущим на нём во всех уголках планеты, этот тектонический сдвиг даёт уникальный шанс: зайти на глобальную территорию не ради фабричных объёмов, а ради контрабанды качества. Когда вокруг простирается безбрежный океан бесплатного ИИ-пластика, штучное человеческое слово становится самой дорогой и редкой добычей на Земле.

И тут в начале 20-го века поднялся новый гигант – США. в те годы ещё деревенщина, провинциал, над которым смеялся Старый Свет. Но недолго смеялся.
Америка перехватила управление операционной системой, а потом плюнула в оксфордский словарь и стала писать разговорным языком. Это был бунт: книги зазвучали так, как говорят фермеры, бандиты и работяги. Ведь именно им была адресована новая литература.
Мозги из Старого Света потекли в США, и сколько великих писателей теперь мы считаем американцами, хотя по рождению они были кем угодно.
После Первой Мировой США уже стали литературным гигантом. Лондон, Драйзер, Хемингуэй, Фицджеральд, Дос Пассос…
Когда в эту американскую прагматичную, очищенную от викторианских кружев матрицу подтянулись русские, они принесли с собой то, чего у американцев не было, тяжёлую артиллерию: Достоевского, Толстого, Чехова, и почти религиозную веру в Слово.
Точкой невозврата стали 50-е годы: бум читательских журналов после Второй мировой. Великая демократизация жанров. Читали буквально все, даже бомжи под мостами.
Палп-журналы и карманные книги совершили то, чего не смогли добиться просветители прошлых веков: они уничтожили элитарность чтения. Но книга перестала быть ценностью, которую бережно хранят в шкафах, передают по наследству. Книга стала одноразовой – сунь её в карман пиджака, прочитай в метро, потом брось на уличную лавку – бомж подберёт. Роман по цене чашки кофе.
Неслыханная демократизация нравов: детективы Хэмметта и Чандлера читали в том же журнале одновременно профессор филологии и строитель-монтажник.
И вот тут качество поехало вниз.
Произошёл великий надлом. Лучше других о нём сказал (правда позже, в 80-е) мощный поэт и музыкант Билли Джоэл в своей песне The Entertainer: “And I won’t be here in another year if I don’t stay on the charts” – «Если не удержусь в чартах, то через год меня тут не будет».
С 50-х годов англоязычная литература раз и навсегда подписала этот фаустовский контракт с рынком: не выдаёшь контент с регулярностью конвейера – индустрия стирает тебя из памяти. Присутствие важнее глубины. Конвейер не может простаивать, ему постоянно нужно сырьё.
А ведь к этому моменту публику уже приучили хавать одноразовое чтиво за дёшево. Потогонная система, в которой даже гении – Азимов, Брэдбери, Каттнер, де Камп – вынужденно гнали объёмы, мешая шедевры с халтурой.
Мастера – Моэм, Фолкнер, Фаулз, Гор Видал, Ле Гуин – отчаянно сопротивлялись, вели партизанскую войну на поле жанровой прозы. Воннегут, например, маскировался под фантаста. Они проиграли этот матч всухую. В казино выигрывает только крупье.
Французская беллетристика со своим снобизмом надувала щеки, но в итоге точно так же разделила эту участь и продула рынок американскому катку.
А дальше…
Индустрии нужны были объёмы: больше, больше!
Значит, мы будем учить писателей их ремеслу, и старых лентяев заменим теми, кто будет выдавать на гора то, что мы им велим.
В 80-е появилась лавина учебников по писательскому мастерству (McKee, Atchity, David Carroll). Акт творчества разложили на схемы, тайминги, алгоритмы и «трёхактные структуры». «В литературе существует только 38 сюжетов». «Читателю нужен экшен, что вы тут рассусоливаете!» Нам нужны гарантированные объёмы и предсказуемая прибыль.

«Великая дуга»
Пиратская сага

Да, это я так о литературе на английском языке – самой огромной на планете Земля.
Кто только в неё не делал вклад, кроме самих англосаксов. Индия, Пакистан, Африка, Ирландия, ЮАР, Ямайка и много-много других.
И русские пять копеек в ней есть. Набоков, Бродский, Алиса Розенбаум (это которая Айн Рэнд). Некоторые русские и сейчас по-английски пишут. Я, например.
Так что обозреть весь этот пир духа в одной статье невозможно, об этом уже есть целые библиотеки – и пытаться глупо.
Но рискну описать эволюционную дугу этой литературы.
Чосера с Шекспиром оставим гурманам и филологам.
Начну с Диккенса, пожалуй. Он – гений, но я считаю, что именно он заложил часовую бомбу под литературу. Что же натворил величайший писатель 19-го века?
Он создал канон романа, где обязательна формула: сентиментальность, морализаторство, хэппи-энд. Он первый стал писать коммерческие сериалы – обычно по 20 выпусков на роман (то, что сейчас наблюдаем здесь, на АТ). Он превратил работу над художественным текстом в алгоритм.
Почему это стало возможно именно в викторианской Британии?
Англосаксы по духу и истории — пираты. Их классика — литература экспансии, борьбы за выживание и захвата территорий.
Марк Твен недвусмысленно выразился в 1900 году: «Если англосаксу что-то нужно, он просто идёт и берет это... его не остановит такая мелочь, как международное право».
Когда Диккенс начинал, Британская Империя была на пике своего могущества. Она уже ограбила полмира, и пиратам нужно было срочно доказать, что они – джентльмены.
Диккенсовский метод публиковать романы по главам в газетах — прямое следствие промышленной революции. Роман перестал быть штучным продуктом одинокого мыслителя – был создан литературный конвейер, сравнимый с производством паровозов или ткацких станков. Англосаксонский практицизм подсказал: если мы оптимизировали добычу угля, то и производство книг нужно.
Когда держишь в узде четверть земного шара методами, далёкими от христианского милосердия, дома жизненно необходима компенсация. Викторианскому обществу нужно было зеркало с песенкой: «Да, мы беспощадные колонизаторы, но посмотрите, как мы плачем над судьбой Малютки Тима! Мы чуткие и высоконравственные!»
Сентиментальность Диккенса стала дымовой завесой и психотерапией для нации.
В то же время Империя породила огромный слой буржуазии и квалифицированных рабочих, у которых появились свободные деньги и умение читать. Это были люди дела, прагматики, «новые корсары» капиталистического толка. Им не нужны были заумные трактаты; нужен был понятный продукт, который развлечёт после рабочего дня и подтвердит их статус «приличных людей». Диккенс дал им этот продукт.
Его дело продолжила целая плеяда талантов: Роберт Льюис Стивенсон, Джозеф Конрад, Редьярд Киплинг.
Британия просто распухла в ту эпоху от высококачественной литературы. Франция стала терять лицо. Тут весьма кстати появился фантаст Жюль Верн – большой англофил, он писал на французском языке, но ментально – в английском ключе.
К этому моменту Британия уже навязала всему миру свой язык как главную операционную систему. Ах, как нервничали французы, предвидя скорое своё фиаско. Их язык и культурное влияние таяли на глазах.

У Акутагавы есть рассказ «Носовой платок». Там к некоему профессору приходит мать его умершего студента. Она говорит о смерти сына спокойно, вежливо, строго соблюдая этикет. Профессор восхищён её самообладанием. Профессор случайно роняет веер, наклоняется под стол, чтобы его поднять, и видит: руки дамы дрожат, рвут в клочья шёлковый носовой платок. Но её лицо улыбается.
А в рассказе «Апельсины» усталый интеллектуал едет в поезде и всё вокруг его раздражает: серое небо, скука, особенно же убогая, грязная деревенская девочка в дешёвом кимоно – она с ним рядом сидит. Мир для него пуст и уродлив. На полустанке поезд замедляет ход. Девочка с трудом открывает окно, а по перрону вслед за поездом бегут мальчишки – братья этой девочки. И она вдруг выбрасывает им на перрон пять ярко-рыжих солнечных апельсинов. Этот миг взрывает серую реальность героя. Мир абсурден, пока ты смотришь на него холодным умом стороннего наблюдателя (французский подход), но этот мрак преодолевается жестом любви. Герой понимает, что жизнь имеет смысл, и его тоска отступает.
Вот – эстетика… Она помогает жить. Будешь искать в своём одиночестве и страдании красоту – и найдёшь. Только никому о ней не расскажешь, потому что ты – японец.
И читая «Мальчугана» Нацумэ Сосэки, или «Опоздавшую молодёжь» Кэндзабуро Оэ, мы видим тонкую самоиронию героя, которому вообще-то жить хреново.
А главный герой книги «Разборки падре Моккинпота» (автор Хисаси Иноуэ) тихо смеётся над катастрофой, которая постигла всю страну и его лично.
Но у японского одиночества есть и тёмная сторона.
У того же Оэ в рассказе «Бараны» мы видим народ, который всегда молчит. Целый автобус одиночеств, над которым куражатся бухие пиндосы, а когда некий смельчак в автобусе решает возразить оккупантам, «общественность» сдаёт в полицию его, а не разнузданных американцев.
А «Женщина в песках» Кобо Абэ – вообще пик экзистенциализма по-японски. Мужчина попадает в невероятные условия: незнакомая женщина держит его в песчаной яме. Герой – человек действия – поначалу пытается спастись, но потом смиряется. «Сиката-га най».
В финале романа герой видит верёвочную лестницу на стене ямы… Но он уже привык жить в яме и говорит себе: «Ну, может, как-нибудь потом». Ведь всё равно его никто не ждёт там, вне ямы. А тут, в яме, как-никак уже обустроился.
Один японец всё же попытался объединить два подхода – французский и японский. Звали его Юкио Мисима, и был он знаменитым писателем. В 1970 году он публично обратился с пламенной речью к армии Японии, и это был подлинно французский спектакль: тут вам и поза, и вызов. Его не поняли – он покинул «сцену» и совершил сэппуку по самурайскому ритуалу.
Вот такие они, два экзистенциализма по разные концы Евразии.
Мне кажется, что об этом знать полезно.
Кошке тоже неплохо бы об этом знать, но ей не втолкуешь. Кошка же.

Вот взглянем на Франсуазу Саган – сойдёт для иллюстрации. Её «Солнце в холодной воде» или «Здравствуй, грусть». Персонажи Саган несут своё одиночество как знамя на параде, они им упиваются в светских беседах и в постели с любовниками. Их одиночество всегда требует эпатажа, сцены, скандала даже. Вечный надрыв, театральные слёзы.
Саган – это почти современность. Заглянем дальше в историю – и увидим Квазимодо и Гавроша. Оба они – воплощение одиночества. Как же ведут себя эти французы?
Квазимодо у Гюго изолирован от мира так, что если рассказать о нём моей дворовой кошке, она заплачет. Но как и где он проживает это одиночество? На вершине собора, на глазах у всего Парижа. Его одиночество звучит набатом колоколов, от них город содрогается. Его страдание – гротескный театр. А его финальный жест любви и смерти — грандиозная, трагедия. «На миру и смерть красна».
Бездомный Гаврош – песчинка в океане Парижа, брошенный ребёнок. Гибнет ли он один в холодном углу? Нет, Гаврош из своего сиротства делает перформанс. Он дерзит, шутит, поёт, эпатирует буржуа и полицию. Он умрёт на баррикадах, собирая патроны под пулями. Гаврош – это эпатаж до последнего вздоха. Плачет не он – читатель плачет.
У французов экзистенциализм повсюду. Детективы Сименона и особенно Буало-Нарсежака, несмотря на популярную форму, пропитаны одиночеством.
Вспомним комиссара Мегрэ – замкнутый и одинокий; дома его ждёт жена, с которой они пережили потерю ребёнка и с тех пор оба об этом молчат.
Вспомним «Лица во тьме» (Буало-Нарсежак), где герой ослеп и в страхе ждёт от близких только плохого – и дождётся, конечно. Или «Та, которой не стало», где трое одиноких настолько не верят друг другу, что скоро их останется двое, а в итоге - один.
Но все эти персонажи – люди действия и рассудка. Французы, я слыхал, придумали логику и атеизм. Ну, по крайней мере, так они сами считают.
У японцев с атеизмом не очень было во все времена. Да и с логикой тоже. Так её же французы выдумали, чему тут удивляться-то?
Зато у японцев всё в порядке с дисциплиной в обществе и с эстетикой. Первая у японца снаружи, а вторая – внутри. Поэтому и одиночество у японцев сильно другое.
Есть у них слово – «сэкэнтэй». Это значит: твоё лицо, облик в глазах общества. Ты живёшь на виду, любое твоё слово, каждый твой поступок будут изучены и оценены, ответственность за них огромна и не обсуждается. Поэтому терпи и молчи. «Деревья умирают стоя». Я бы сказал, что японцы придумали и стоицизм тоже. Шучу?
Словом, вся литература Японии за редким исключением пронизана чувством одиночества.

Вот и встретились два одиночества…

Во дворе у нас кошка живёт. Приблудилась с год назад и живёт. Кормим, куда денешься. В конце мая устроила лежанку прямо в дворовой печке и родила пятерых. Мы четверых раздали по объявлениям, пятого пришлось взять в дом, хотя уже была у нас кошка в доме.
А мамка его всё там же, во дворе. В сентябре опять заявилась поперёк себя шире, и тогда я ей сказал: котят твоих я в этот раз утоплю. Она всё поняла и исчезла на пару недель, вернулась стройной невестой.
Дикая она – даже гладиться не даёт. Ну разве что терпит, когда вынесешь ей пожрать – она ест, урчит, вот тогда разрешает и погладить.
Но она постоянно рядом с нами. Я по делам своим туда-сюда сную, а она всю дорогу под ногами путается. Остановлюсь, руками делаю что-нибудь, она рядом сидит, наблюдает.
Собакам хуже. Многие с рождения почти до смерти проводят на цепи всю жизнь. Да, их кормят хозяева. Не понимают, что псина может неделю голодать, а компания ей важнее жратвы. Цепные долго не живут, их тоска убивает.
Они же как люди. Просто кошки и собаки не умеют говорить, и не знают такого слова: одиночество. А люди знают и даже придумывают разные теории.
Есть такое направление в философии и литературе – экзистенциализм. Откроешь какую-нибудь энциклопедию – и заблудишься в толкованиях. Много длинных слов, заумь.
На самом-то деле всё тут просто. Сартр изрёк своё знаменитое «L’enfer c’est les autres» (Ад – это другие люди). Вот это оно самое и есть: одиночество. Ты в этом мире один, и никто никогда тебя не поймёт.
Принято считать, что экзистенциализм в литературу принесли французы после Большой Войны. Ну в самом деле: тот же Сартр, Камю считаются отцами этого течения. Но, по сути, они просто поляну застолбили, ведь и до них были серьёзные исследования этой проблемы. Взять хоть Достоевского, например.
Однако должен признать: именно во французской литературе одиночества больше, чем в других. Англосаксы точно с ними не сравнятся, их всегда другие темы волновали.
И всё же есть ещё одна национальная литература, где экзистенциализмом пропитано всё насквозь, от первого вздоха до последнего. Литература, в которой одиночество не просто данность, но также и эстетика – в отличие от французов.
Я о японцах, хотя они на этой поляне как бы чужие.
Если в глубь смотреть, именно японцы изобрели экзистенциализм. Точнее, он у них сам изобрёлся. «Не мы такие – жизнь такая» – «Сиката-га най». В японском языке это одна из расхожих фраз. Значит она вот что: «Ну да, вот так устроен мир, ничего не поделаешь, но жить-то дальше как-то надо…»
Разница между двумя экзистенциализмами, французским и японским, конечно, есть.
Француз своё одиночество выставляет напоказ, он им бравирует. Он демонстративно страдает.
Японец держит его в чулане.

Что такое чёрный юмор и нужен ли он?
Решил поделиться.
Давно было. В одной сильно южной стране строили ГЭС. Высоченную такую дамбу возвели, 70 метров вода должна с неё падать. Но поскольку в эксплуатацию ещё не сдали, то воды не было - ни на верхнем бьефе, ни на нижнем. Сухо, короче.
Обычный рабочий день, всё как всегда. Каждый крутится, бегают все туда-сюда, таскают что-то, обсуждают.
Работали на объекте люди с разных стран, конечно. Ну не местным же работать, в самом деле? Как мне один местный объяснил: "Мы славим Аллаха, а он велит вам работать на нас". Поэтому со всего мира понаехали туда экспаты: начальники, инженеры, технологи, переводчики.
И так вышло, что один экспат (брит) зевнул, и в проём для воды. Шют называется, по русски - водосброс. Помните? 70 метров.
То бегал, и вдруг - нет его. Тим его звали.
Все как примёрзли. Стоят с открытыми ртами, глаза выпучили. Надолго. Тишина как ночью на кладбище.
Наконец другой брит негромко так: "Зря Тим сегодня новую спецуху надел".
Все заржали - отпустило. Снова забегали: кто Тима собирать, кто к работе вернулся.
Такой вот пример "висельного" юмора. Чернее мне слышать не довелось. Но - он вернул всех из ступора к жизни.
Может, и у вас такие случаи бывали?