И тут в начале 20-го века поднялся новый гигант – США. в те годы ещё деревенщина, провинциал, над которым смеялся Старый Свет. Но недолго смеялся.

Америка перехватила управление операционной системой, а потом плюнула в оксфордский словарь и стала писать разговорным языком. Это был бунт: книги зазвучали так, как говорят фермеры, бандиты и работяги. Ведь именно им была адресована новая литература.
Мозги из Старого Света потекли в США, и сколько великих писателей теперь мы считаем американцами, хотя по рождению они были кем угодно.
После Первой Мировой США уже стали литературным гигантом. Лондон, Драйзер, Хемингуэй, Фицджеральд, Дос Пассос…
Когда в эту американскую прагматичную, очищенную от викторианских кружев матрицу подтянулись русские, они принесли с собой то, чего у американцев не было, тяжёлую артиллерию: Достоевского, Толстого, Чехова, и почти религиозную веру в Слово.
Точкой невозврата стали 50-е годы: бум читательских журналов после Второй мировой. Великая демократизация жанров. Читали буквально все, даже бомжи под мостами.
Палп-журналы и карманные книги совершили то, чего не смогли добиться просветители прошлых веков: они уничтожили элитарность чтения. Но книга перестала быть ценностью, которую бережно хранят в шкафах, передают по наследству. Книга стала одноразовой – сунь её в карман пиджака, прочитай в метро, потом брось на уличную лавку – бомж подберёт. Роман по цене чашки кофе.
Неслыханная демократизация нравов: детективы Хэмметта и Чандлера читали в том же журнале одновременно профессор филологии и строитель-монтажник.
И вот тут качество поехало вниз.
Произошёл великий надлом. Лучше других о нём сказал (правда позже, в 80-е) мощный поэт и музыкант Билли Джоэл в своей песне The Entertainer: “And I won’t be here in another year if I don’t stay on the charts” – «Если не удержусь в чартах, то через год меня тут не будет».
С 50-х годов англоязычная литература раз и навсегда подписала этот фаустовский контракт с рынком: не выдаёшь контент с регулярностью конвейера – индустрия стирает тебя из памяти. Присутствие важнее глубины. Конвейер не может простаивать, ему постоянно нужно сырьё.
А ведь к этому моменту публику уже приучили хавать одноразовое чтиво за дёшево. Потогонная система, в которой даже гении – Азимов, Брэдбери, Каттнер, де Камп – вынужденно гнали объёмы, мешая шедевры с халтурой.
Мастера – Моэм, Фолкнер, Фаулз, Гор Видал, Ле Гуин – отчаянно сопротивлялись, вели партизанскую войну на поле жанровой прозы. Воннегут, например, маскировался под фантаста. Они проиграли этот матч всухую. В казино выигрывает только крупье.
Французская беллетристика со своим снобизмом надувала щеки, но в итоге точно так же разделила эту участь и продула рынок американскому катку.
А дальше…
Индустрии нужны были объёмы: больше, больше!
Значит, мы будем учить писателей их ремеслу, и старых лентяев заменим теми, кто будет выдавать на гора то, что мы им велим.
В 80-е появилась лавина учебников по писательскому мастерству (McKee, Atchity, David Carroll). Акт творчества разложили на схемы, тайминги, алгоритмы и «трёхактные структуры». «В литературе существует только 38 сюжетов». «Читателю нужен экшен, что вы тут рассусоливаете!» Нам нужны гарантированные объёмы и предсказуемая прибыль.