Читаем рассказы 📖

Тень Блэкуотера: настоящая причина, по которой план Датча с самого начала был обречен

Ветер, гуляющий по мощеным улицам Блэкуотера, пах углем, машинным маслом и сыростью надвигающегося нового века. Этот город, раскинувшийся на берегу озера Флат-Айрон, был не просто очередным поселением на карте Вест-Элизабет. Он был живым, пульсирующим доказательством того, что эпоха фронтира мертва. Здесь, среди кирпичных зданий, телеграфных столбов и первых автомобилей, пугающих лошадей своим треском, Дикий Запад доживал свои последние, агонизирующие дни. И именно здесь, на палубе речного парома, загруженного пачками свежих банковских банкнот, банда Датча ван дер Линда подписала себе смертный приговор. События в Блэкуотере часто называют трагической случайностью. Роковой ошибкой, сбоем в идеально отлаженном механизме. Принято считать, что если бы не вмешательство Пинкертонов, если бы не подозрительная наводка, банда бы забрала свои сто пятьдесят тысяч долларов, растворилась бы в прериях и зажила той самой мифической, свободной жизнью, о которой так красиво, с театральным надрывом любил вещать Датч у ночного костра. Но это — величайшая ложь, которую Датч ван дер Линд внушил своим людям, а главное — самому себе. Трагедия Блэкуотера не была началом конца. Она была закономерным финалом, к которому этот харизматичный, страдающий мегаломанией лидер методично вел свою суррогатную семью на протяжении долгих лет. План Датча был обречен с самого начала, потому что никакого плана, в его практическом, спасительном смысле, никогда не существовало. Был лишь бесконечный процесс бегства, который стал для Датча единственной приемлемой формой существования. Чтобы понять анатомию этого грандиозного краха, нужно взглянуть на то, чем на самом деле была банда ван дер Линда до того, как снега горы Хаген укрыли их разбитые мечты. Это не была просто шайка грабителей. Это был настоящий культ, построенный на фундаменте одной доминирующей личности. Датч подбирал их не просто так. Он искал сломленных, потерянных, никому не нужных подростков и бродяг. Артур Морган, рано потерявший родителей и брошенный на произвол судьбы. Джон Марстон, едва не повешенный за мелкую кражу мальчишка. Билл Уильямсон, уволенный с…

Билет в другой мир: альтернативный финал, в котором Артур успел уйти вместе с Мэри Линтон

Густой, удушливый пар локомотива со свистом вырывался из-под огромных чугунных колес, смешиваясь с вечной, липкой копотью вокзала Сен-Дени. Этот город пах гниющими водорослями, жженым сахаром, конским потом и невыносимой, фальшивой роскошью. Артур Морган стоял на перроне, чувствуя, как тяжелый, влажный воздух Лемойна оседает на его плечах свинцовым грузом. В двух шагах от него, на подножке пассажирского вагона, стояла Мэри Линтон. Ее глаза, покрасневшие от слез и бессонных ночей, смотрели на него с такой отчаянной, обнаженной мольбой, что у Артура внутри всё скручивалось в тугой, болезненный узел. «Сбеги со мной, Артур. Прямо сейчас. Оставь всё это», — ее голос дрожал, едва пробиваясь сквозь лязг сцепляемых вагонов и крики носильщиков. В его голове, как заезженная пластинка, крутились одни и те же заученные, мертвые фразы. У меня есть люди, которых я должен защищать. Мне нужны деньги. У Датча есть план. Еще одно дело, Мэри. Всего одно дело. Он открыл рот, чтобы произнести эту привычную, спасительную ложь, чтобы развернуться, надвинуть шляпу на глаза и уйти обратно в грязь, в кровь, в бесконечную, бессмысленную войну с целым миром, в которой они уже давно проиграли. Но слова застрели в горле. Артур посмотрел за спину, на затянутые смогом шпили Сен-Дени. Что ждало его там? Датч, чьи глаза с каждым днем всё больше наливались лихорадочным, параноидальным блеском. Мика Белл, отравляющий лагерь своим змеиным шепотом. Пинкертоны, чья петля сжималась всё туже, не оставляя воздуха для дыхания. Он вспомнил лицо Шона Макгуайра, когда пуля снайпера разнесла ему голову в Роудсе. Он вспомнил убитого горем молодого Ленни. Он вспомнил Хозию, который всё чаще и дольше кашлял по ночам, глядя в костер пустым, потухшим взглядом человека, понимающего, что их время вышло. Они все были живыми мертвецами, упрямо скачущими навстречу собственной могиле. И Датч был их слепым поводырем. Артур перевел взгляд на свои руки. Огромные, покрытые шрамами, въевшейся грязью и ружейной смазкой. Эти…

Цена одного долга: что было бы, если бы Томас Даунс так и не открыл дверь

Тяжелые копыта Боудикки, огромной полукровки арденнской породы, с чавкающим звуком месили густую, непролазную грязь дороги, ведущей к ранчо Даунсов. Воздух в долине реки Дакота был пропитан сыростью, запахом прелой прошлогодней листвы и надвигающейся весенней грозы. Небо над Нью-Ганновером нависало низким, свинцовым брюхом, готовым вот-вот разразиться ледяным дождем. Артур Морган ехал молча, надвинув свою старую кожаную шляпу на самые глаза, чтобы защититься от колючего, пронизывающего ветра. Внутри у него всё сжималось от глухого, привычного, но от этого не менее мерзкого раздражения. Он ненавидел эту работу. Он был грабителем, стрелком, человеком вне закона, который мог хладнокровно выстрелить в грудь охраннику дилижанса или пустить под откос поезд, набитый деньгами магнатов. В этом была своя извращенная, дикая честность. Но выбивать гроши из нищих, отчаявшихся фермеров по поручению Леопольда Штрауса — это пахло гнилью. Это было ниже его достоинства. Штраус, с его круглыми очками, вежливой улыбкой и мертвыми, рыбьими глазами, напоминал Артуру стервятника, который сам никогда не пачкает руки в крови, но всегда первый прилетает на запах падали. Впереди показался убогий, покосившийся забор ранчо. Участок выглядел так, словно сама земля здесь устала рожать. Несколько чахлых грядок, брошенная у крыльца ржавая мотыга, худая корова, меланхолично жующая жухлую траву у сарая. Никакого признака жизни, кроме тонкой, сизой струйки дыма, едва пробивающейся из покосившейся печной трубы. Артур натянул поводья. Боудикка фыркнула, мотая тяжелой головой, и остановилась у коновязи. Он не стал привязывать лошадь. Медленно, тяжело переваливаясь в своих испачканных грязью сапогах со шпорами, Морган направился к деревянному крыльцу. Каждый его шаг отдавался глухим скрипом прогнивших досок. Он чувствовал себя огромным, темным медведем, вторгшимся в крошечную, беззащитную нору. — Эй! Даунс! — гаркнул Артур, и его глубокий, басовитый голос эхом разнесся по пустому двору, вспугнув стайку ворон с крыши сарая. — Я знаю, что ты там! Выходи! Пришло время платить по счетам! Ответом ему была лишь звенящая тишина. Даже…

Последний рассвет над Роанок-Ридж: о чем не написал Артур Морган в своем дневнике

Холодный, испещренный тысячелетними трещинами камень обжигал разодранную щеку, но эта физическая боль казалась сейчас неимоверно далекой, чужой, словно она принадлежала совершенно другому человеку. Воздух на скалистом уступе Роанок-Ридж был густо пропитан терпким запахом сосновой хвои, прелой мокрой земли и тяжелым, железистым ароматом свежей крови, которая медленно, но неотвратимо заполняла измученные легкие. Артур Морган лежал на спине, тяжело и прерывисто втягивая в себя ледяной, обжигающий предрассветный туман. Каждый вдох давался с нечеловеческим боем, каждый выдох сопровождался влажным, булькающим хрипом, разрывающим грудную клетку изнутри. Шаги Датча и Мики давно стихли. Они ушли, оставив его здесь, на этой безымянной, продуваемой всеми ветрами скале, среди теней и призраков его прошлого. Ушли не с триумфом, не с гордо поднятой головой, а с той трусливой, глухой, позорной тишиной, которая всегда сопровождает конец любой затянувшейся лжи. Артур с трудом скосил глаза, не в силах повернуть разбитую голову. Где-то там, в грязи, смешанной с его собственной кровью, валялась невидимая теперь сумка, а в ней — пустота. Его потертый кожаный дневник. Тот самый дневник в толстом, засаленном кожаном переплете, страницы которого годами впитывали запахи пороха, дешевого табака, костра и высохших чернил. Он передал его Джону Марстону вместе со своей шляпой. Но сейчас, в бреду и горячке только что окончившейся жестокой драки, в этом последнем, отчаянном, выматывающем рывке вверх по скале, он всё еще чувствовал тяжесть своих записей, словно они были намертво привязаны к его угасающей душе. Он писал в этот дневник годами. Он прятался за его страницами от реальности. Рисовал птиц, которых видел в бесконечном небе над Нью-Ганновером, набрасывал изящный профиль Мэри Линтон, старательно выводил контуры редких орхидей на болотах Лемойна, фиксировал свои путаные мысли о том, как стремительно и безжалостно меняется этот мир и как они, люди вне закона, становятся в нем лишними, вымирающими динозаврами. Он писал о Датче, о Хозии, о молодом Ленни и веселом безответственном Шоне.…

Хрустальные сны

Есть сны, которые не исчезают с рассветом. Они остаются в нас — прозрачные, хрупкие, звенящие. Хрустальные сны — это не про побег от реальности, это про её продолжение в другом измерении, где всё становится чистым и ясным. Здесь каждый стих — как грань хрусталя: он ловит свет и преломляет его в тысячу оттенков любви, памяти и надежды. О тех, кто умеет видеть чудеса в обыденном. О тех, кто не боится быть прозрачным. О тех, чьи сны — из хрусталя, и кто готов поделиться их светом с тобой.

Франция, Версаль. Глава 13: «Мост, где тени становятся длиннее»

Мадлен пошла на сделку — но не как жертва, а как равный противник. Она поставила свои условия, заставила их их принять и спасла Луи, даже если для этого ей пришлось остаться в логове врага. Но самое страшное впереди: теперь ей придётся вести их к документам — и надеяться, что её план сработает.

Клюквенный щербет. Глава 3: Ледяное молчание

Морозильник хранит тело отца. Диктофон — предательство сестры. Мать примеряет роль спасительницы, но её руки в крови. А в сейфе Омера уже ждёт папка, которая сожжёт всех — и заледеневших, и живых. Крик Чимен был коротким, как выстрел. Дога успела зажать сестре рот ладонью, прежде чем звук вырвался наружу и отразился от бетонных стен. — Тихо, — выдохнула она, хотя сама едва держалась на ногах. — Тихо, Чимен. Пожалуйста. Тело на стальном столе не двигалось. Оно не могло двигаться. Кожа была сине-серой, натянутой, как пергамент. Глаза запали, губы посинели. Но это был он. Мустафа Арслан. Человек, чьи похороны они видели в пять лет, чью могилу навещали каждую годовщину. Человек, который, по официальной версии, умер от сердечного приступа в Анталье. — Папа, — прошептала Чимен сквозь пальцы Доги. — Это папа. Даги, это папа. Дога не могла дышать. Холод морозильной камеры пробирался под кожу, вгрызался в кости. Она смотрела на отца и чувствовала, как внутри что-то ломается. Не сердце. Сердце стучало. Ломался тот хрупкий каркас из детских воспоминаний, который она годами выстраивала, чтобы не сойти с ума. Отец, который учил ее кататься на велосипеде. Отец, который приносил ей клюквенный щербет из кондитерской на Истикляль. Отец, который исчез, оставив после себя пустоту и запах чужих денег. — Он не умер в Анталье, — голос Доги был ровным, почти механическим. — Он умер здесь. В этом доме. И они хранят его как трофей. Шаги наверху стали громче. Тяжелые ботинки. Много. Абдуллах не один. — Они идут, — Чимен вцепилась в руку сестры. — Даги, они идут сюда! Дога огляделась. Комната была маленькой, метров десять. Стеллажи с папками. Стальной стол. Тело. И больше ничего. Ни окон. Ни дверей, кроме той, через которую они вошли. Тупик. — Папки, — Дога метнулась к стеллажу. — Чимен, помоги! Она схватила первую попавшуюся. Тяжелая, картонная, с завязками. На…

Любовь под прицелом: Иллюзия правосудия, часть 7

Глава 31. Идеальное алиби Маленькому Андрею исполнилось два года, когда в идеальный мир семьи Северцевых ворвался холодный балтийский шторм. Агентство «Север-Щит» за это время стало непререкаемым авторитетом в Петербурге. Роман давно сменил тактическую куртку на сшитые на заказ костюмы, а Вера, успешно совмещая материнство с руководством новым диагностическим центром, наконец-то поверила, что прошлое отпустило их навсегда. Но прошлое умеет ждать. Был промозглый ноябрьский вечер. Роман сидел в своем кабинете на первом этаже, просматривая отчеты службы безопасности порта, когда на закрытую линию поступил звонок от Артема-«Кота». — Командир, у нас проблемы, — голос Артема звучал глухо и напряженно. — Час назад в своем загородном доме убит генерал-майор таможенной службы Игнатьев. Охрана нейтрализована без единого выстрела. А сам генерал убит одним коротким ударом в сонную артерию. Удар нанесен под углом снизу вверх, с характерным проворотом клинка. Роман медленно отложил ручку. Этот специфический ножевой удар преподавался только в одном месте — на закрытой базе спецназа ГРУ, где он сам когда-то тренировал свою погибшую группу «Север». — Это еще не всё, Рома, — добавил «Кот». — Камеры на трассе засекли машину-двойник с твоими номерами. К тебе едет следственная группа из Москвы. Говорят, дело забрал Следственный комитет, и им руководит какой-то отбитый следователь, который не верит ни в чины, ни в авторитеты. На следующее утро, когда свинцовые тучи плотно обложили небо над заливом, к кованым воротам особняка подкатил невзрачный черный седан. Из машины вышел высокий, сутулый мужчина в измятом бежевом плаще. У него было изможденное лицо с глубокими тенями под глазами, небрежная щетина и тяжелый, пронизывающий взгляд человека, который видел дно человеческой души слишком много раз. Он остановился у ворот, прикурил сигарету, не обращая внимания на бойцов охраны, и выпустил дым в сырой воздух. — Майор юстиции Константин Кесарев, следователь по особо важным делам, — хрипло представился он вышедшему на крыльцо Роману, демонстрируя красное удостоверение.…

Экзорцизм в заброшенном приюте (1970-е): расследование исчезновения детей

Дворники старого «Шевроле Импала» с натужным скрипом размазывали ноябрьский ливень по лобовому стеклу, когда сквозь пелену свинцового тумана над холмами Пенсильвании проступил черный, изломанный силуэт приюта Святой Агнессы. Трехэтажное здание из почерневшего кирпича стояло на отшибе, окруженное мертвым лесом и ржавой кованой оградой, словно гниющий зуб в челюсти забытого богом графства. Пятнадцать лет назад, зимой тысяча девятьсот пятьдесят девятого года, здесь произошел пожар, унесший жизни двадцати сирот и четырех монахинь. Официальная версия гласила: взрыв старого угольного котла в подвале. Неофициальную версию местные жители передавали шепотом, запирая двери на два оборота, — они говорили, что огонь не спустился в подвал, а поднялся из него. Двадцать шестое ноября тысяча девятьсот семьдесят четвертого года. Эвелин Рид заглушила мотор, и салон машины мгновенно наполнился глухим барабанным боем дождя по железной крыше. Ей было двадцать восемь, и она работала криминальным репортером в независимом бостонском издании, специализируясь на разоблачении коррупции в закрытых учреждениях. На пассажирском сиденье, тяжело дыша перегаром и дешевым табаком, сидел Томас Вэнс. Еще пять лет назад к нему обращались «отец Томас», но Ватикан лишил его сана, отлучил от церкви и стер его имя из всех официальных реестров экзоцистов после инцидента в Чикаго, когда Томас отказался признать одержимость девочки-подростка происками дьявола, прямо обвинив местного епископа в создании «условий для прихода зла». Томас открутил крышку серебряной фляжки, сделал долгий, судорожный глоток и вытер губы тыльной стороной ладони. На нем был измятый серый плащ поверх старой, выцветшей черной рубашки без колоратки. — Вы уверены, что хотите зайти туда, мисс Рид? — голос Томаса был хриплым, сорванным бесконечными молитвами и дешевым бурбоном. Он не смотрел на нее, его воспаленные глаза гипнотизировали пустые черные окна приюта. — Церковь не просто так залила бетоном вход в старую крипту. То, что они там делали, не имело ничего общего с Богом. — Мой редактор ждет сенсацию о том, как католическая церковь…

Проклятие монахини: Ночной кошмар

Тяжелые кованые ворота аббатства Скорбящей Богоматери возникли из ледяного тумана, словно черные клыки мертвого зверя. Был ноябрь тысяча девятьсот пятьдесят второго года. Румыния, затерянная в Трансильванских Альпах обитель, о которой в Ватикане старались не вспоминать последние сто лет. До тех пор, пока три недели назад на стол кардинала не легла посылка, доставленная местным пастухом. Внутри лежал скомканный, пропитанный засохшей кровью клочок монашеского хабита и старый нательный крест, серебро которого почернело от невыносимого жара. Отец Маркус, экзорцист с тридцатилетним стажем, чье лицо избороздили глубокие морщины — следы чужих грехов и собственных сомнений, — поправил воротник тяжелого шерстяного пальто. Рядом с ним, кутаясь в тонкую шаль поверх послушнического облачения, дрожала от пронизывающего ветра сестра Ирен. Ей было всего двадцать два. Ватикан прислал ее вместе с Маркусом не из-за опыта, которого у нее не было, а из-за странного, пугающего дара: Ирен видела вещи, скрытые от обычных глаз. Она видела следы, которые оставляло зло на ткани мироздания. — Вы чувствуете это, отец? — тихо спросила Ирен, не отрывая взгляда от высоченных каменных стен, поросших мертвым черным плющом. — Запах серы и гниющего дерева, — сухо ответил Маркус, доставая из кармана массивный железный ключ, переданный им в Риме. — Запах старой скверны. Помни, о чем мы говорили в поезде, сестра. Что бы ты здесь ни увидела, что бы ни услышала — не верь своим глазам. Зло в этих стенах будет использовать твой разум против тебя. Оно питается страхом, но еще больше оно любит отчаяние. Маркус вставил ключ в замочную скважину калитки, вырезанной в толще главных ворот. Механизм, не знавший смазки десятилетиями, поддался с оглушительным, скрежещущим воплем, эхом разнесшимся по пустому ущелью. Они шагнули во внутренний двор. Здесь не было снега. В то время как за стенами бушевала метель, укрывая горы белым саваном, земля во дворе аббатства была черной, выжженной, покрытой слоем липкой, зловонной грязи. Посреди…