Читаем рассказы 📖

Последнее письмо Берты Мейсон

Чернила старые, густые, как запекшаяся кровь, а перо, которое я вытащила из кармана спящей Грейс Пул, надломлено. Но этого хватит. Сегодня ночью в моей голове нет тумана. Сегодня ночью луна над Торнфилд-Холлом светит так ярко, что прорезает даже вековую пыль на этих узких, забранных решетками окнах, и ее холодный, мертвый свет остужает тот пожар, который обычно полыхает в моем мозгу. Сегодня, Эдвард, я не рычащее чудовище с третьего этажа. Сегодня я снова Берта Антуанетта Мейсон. Женщина, которую ты купил за тридцать тысяч фунтов. Женщина, которую ты заживо похоронил в этом каменном склепе. Грейс спит. От нее смердит дешевым джином и кислым потом. Ее тяжелое тело вздрагивает при каждом вдохе, а ключи на ее поясе — ключи от моего персонального ада — тихо звенят. Раньше этот звон доводил меня до исступления, заставлял бросаться на дубовую дверь, сдирая ногти в кровь, выть, как затравленная волчица, умоляя о глотке свежего воздуха. Но сейчас я спокойна. Я спокойна тем страшным, кристальным спокойствием, которое приходит к приговоренному перед самым шагом на эшафот. Я пишу это письмо, зная, что ты, возможно, никогда его не прочтешь. Пожар, который я собираюсь раздуть из этого единственного огарка свечи, скорее всего, поглотит и эти листы, и эти стены, и меня саму. Но я должна оставить свой голос в этом мире. Мой голос, который ты так старательно глушил на протяжении десяти лет, называя сумасшествием то, что было лишь болью, яростью и отчаянием живой души, оказавшейся в капкане. Ты помнишь Ямайку, Эдвард? Я помню. Я закрываю глаза в этой проклятой английской холодине, где даже летом изо рта идет пар, и чувствую, как на мою кожу опускается густой, пряный, невыносимо горячий воздух Спэниш-Тауна. Я помню запахи гвоздики, гниющего манго, морской соли и диких орхидей. Я помню небо, такое синее и глубокое, что в нем можно было утонуть. И я помню себя. Мне было…

Гувернантка для лорда любовь вопреки сословиям

Тень Рейвенскрофта Глава 1: Северный ветер Экипаж тяжело трясло на ухабах, и каждое колесо, казалось, отсчитывало последние мили моей прежней, понятной жизни. За мутным, забрызганным грязью стеклом расстилались вересковые пустоши Йоркшира — суровые, бескрайние, укрытые тяжелым свинцовым небом. Октябрьский ветер выл в щелях рассохшейся кареты, пробирая до самых костей сквозь мое тонкое, перешитое из старья серое шерстяное платье. Меня звали Элеонора Вэнс. Восемнадцать лет моей жизни прошли в стенах благотворительного приюта Сент-Джуд, где из девочек, лишенных родителей и состояния, выковывали покорных, незаметных и трудолюбивых гувернанток. Нас учили шить, говорить по-французски, играть на фортепиано и, самое главное, — знать свое место. «Ваша участь — служить, мисс Вэнс, — любила повторять директриса, миссис Крамп. — Не смейте поднимать глаза на тех, кого Господь поставил выше вас». Но Господь наделил меня непокорным духом, который не смогли сломить ни ледяные умывания, ни скудная овсянка. У меня не было красоты, способной привлечь жениха — я была бледна, худа, с острыми чертами лица и тяжелым взглядом темных глаз, — но у меня был живой ум и отчаянная жажда свободы. И вот теперь эта жажда вела меня в Рейвенскрофт-холл, поместье графа Алистера Блэквуда, куда меня наняли для воспитания его юной племянницы. Когда карета, наконец, остановилась, я выглянула в окно. Рейвенскрофт возвышался на холме, словно готическая крепость, высеченная из темного, поросшего лишайником камня. Его узкие окна-бойницы смотрели на мир с угрюмым высокомерием. Дом казался заброшенным, если бы не струйка дыма, поднимавшаяся из одной многочисленных каминных труб. Дверь мне открыла миссис Брэдли — пожилая, сухопарая экономка в строгом черном платье, на поясе которой звенела связка ключей. Она оглядела меня с ног до головы, и в ее выцветших глазах мелькнуло удивление. — Вы мисс Вэнс? Вы слишком молоды. И... слишком хрупки для этого дома. — Мой ум достаточно крепок, миссис Брэдли, а возраст — это недостаток, который проходит с каждым…

Заяц-изобретатель и его удивительный аппарат по выращиванию летающей морковки

В самом сердце Изумрудного леса, там, где вековые дубы сплетались своими могучими кронами в плотный зеленый шатер, а солнечные лучи пробивались к земле лишь узкими, дрожащими золотистыми нитями, стоял удивительный дом. Любой путник, случайно забредший в эту глушь, непременно остановился бы в изумлении, протерев глаза. Вместо привычной норы или скромного шалаша из веток перед ним предстало бы невероятное архитектурное сооружение, напоминающее гибрид старинной часовой башни и медного чайника-переростка. Из кривой жестяной трубы на крыше ритмично вылетали идеально квадратные кольца сизого дыма, на крыльце без устали вращалось колесо ветряка, улавливая даже самое легкое дуновение, а из приоткрытых окон с утра до поздней ночи доносились лязг, скрежет, звон падающих шестеренок и восторженное бормотание. Здесь жил заяц Барнаби — единственный, неповторимый и, по мнению большинства соседей, совершенно ненормальный изобретатель Изумрудного леса. В то время как его пушистые сородичи мирно жевали сладкий клевер на залитых солнцем полянах, обсуждали последние лесные сплетни и вздрагивали от каждого подозрительного шороха в кустах, Барнаби жил в совершенно иной реальности. Его реальность состояла из пружин, рычагов, паровых котлов и чертежей, нарисованных угольком на широких листьях лопуха. Барнаби не носил элегантных меховых шубок. На его голове неизменно красовались тяжелые медные сварочные очки с толстыми стеклами, из-за которых его глаза казались огромными, как у совы. Левое ухо Барнаби было навсегда испачкано в несмываемом машинном масле, а на кожаном поясе, перекинутом через плечо, висел целый арсенал миниатюрных гаечных ключей, отверток и пассатижей. Барнаби был гением. По крайней мере, он сам в этом ни капельки не сомневался. Правда, его изобретения не всегда работали так, как задумывалось. Его Самоочищающаяся Капусторезка в первый же день испытаний почему-то решила, что лучшая капуста — это хвост енота Пети, зашедшего одолжить соли. Петя тогда чудом унес ноги, лишившись изрядного клока шерсти. А Автоматические Согревающие Тапочки на Угольном Ходу были невероятно уютными ровно до тех пор, пока не подожгли…

Проклятие болот Лаграса: с чем столкнулся Артур во время ночной охоты на пантеру

Воздух в Байю-Нва не был предназначен для того, чтобы им дышали люди. Он представлял собой густую, горячую, желеобразную массу, сотканную из испарений гниющей воды, разлагающихся водорослей и сладковатого, тошнотворного запаха экзотических цветов, распускающихся только в кромешной тьме. Артур Морган стоял по щиколотку в теплой, чавкающей грязи на окраине Лаграса. Густой туман медленно, словно живое, разумное существо, перетекал между узловатыми, похожими на скрюченные пальцы мертвецов корнями кипарисов. С их ветвей тяжелыми, рваными саванами свисал испанский мох, едва колышущийся в абсолютно неподвижном, мертвом воздухе. Артур тяжело оперся на приклад своего двуствольного дробовика. Спазм скрутил его грудную клетку, и он согнулся пополам, пытаясь подавить рвущийся наружу влажный кашель. Каждая попытка вдохнуть отдавалась жгучей болью, словно внутри его легких перекатывались осколки битого стекла. Туберкулез. Чахотка. Смертный приговор, вынесенный ему в стерильном, светлом кабинете доктора в Сен-Дени, здесь, на болотах, казался чем-то неизбежным и органичным. Болото гнило заживо, и Артур Морган гнил вместе с ним. Он привязал своего коня далеко позади, на сухом пригорке возле заброшенной хижины. Лошадь храпела, била копытом, отказываясь идти дальше в эту черную, пульсирующую бездну. Животные всегда чувствуют смерть. А здесь, южнее Лаграса, смерть не просто витала в воздухе — она была полноправной хозяйкой этих мест. Артур пришел сюда не за шкурой обычного зверя. Он пришел за легендой. Местные жители, креолы и беглые рабы, населяющие эти проклятые земли, называли его «Гиагуаро». Легендарная пантера. Зверь, который, по слухам, был размером с хорошего мула, обладал шерстью цвета запекшейся крови и глазами, горящими адским, желтым пламенем. Говорили, что Гиагуаро не просто хищник. Старые жрицы вуду, торгующие амулетами из крокодильих зубов на пыльных улицах Сен-Дени, шептали, что этот зверь — воплощение самого проклятия болот, дух-мститель, сотканный из душ тех, кто сгинул в трясине Байю-Нва. Артур выпрямился, утирая пот и грязь со лба тыльной стороной ладони. Он проверил патронник. Два тяжелых жакана. Надежно. Свинцовые пули, способные…

Проводница в деревне: кто утопил японский мотоблок

Когда проводница Люба выскочила на незнакомом полустанке за горячими пирожками, она еще не знала, что ее уютный детектив начнется с кражи японского мотоблока, а любовный роман — с принудительной уборки чужого сарая. Вместо привычного стука колес она теперь слушает, как суровый кузнец Захар молча отбирает у нее тряпку, стоит ей только попытаться отмыть вековую грязь с его полов. В первую же ночь в деревне, где даже телефон не ловит сеть, кто-то топит новенький мотоблок Захара в пруду. Любе, привыкшей вычислять карманников по бегающим глазам в плацкарте, придется сменить чай в подстаканнике на допрос вечно пьяного тракториста и бабок-сплетниц у колодца, чтобы выяснить: технику утопили не из вредности, а из-за самой настоящей деревенской ревности

Ночь у костра в Клеменс-Пойнт невыдуманные байки Дядюшки и проигранное пари Хавьера

Тяжелый, влажный воздух Лемойна висел над лагерем в Клеменс-Пойнт густым, почти осязаемым покровом. Дышать здесь всегда было тяжело, словно ты пытался втянуть в легкие горячий сироп, настоянный на запахах гниющей болотной травы, озерной тины и цветущего табака. Воды озера Флат-Айрон, темные и спокойные, лениво лизали песчаный берег, отражая бледный свет неполной луны. Цикады трещали с такой оглушительной, непрерывной яростью, что этот звук давно перестал восприниматься как шум, превратившись в естественный фон самого существования. Артур Морган спешился на краю лагеря, ласково похлопав своего взмыленного коня по влажной шее. День выдался долгим, пыльным и чертовски утомительным. Поездка в Роудс, бессмысленные разговоры с надменными южанами, парочка мелких стычек с рейдерами Лемойна на обратном пути — всё это оставило во рту горький привкус дорожной пыли и усталости. Он привязал лошадь у коновязи, бросил ей охапку сена и тяжелым, размеренным шагом направился к центру лагеря. Жизнь здесь, на этом вдающемся в озеро мысу, текла по своим собственным законам. Вдали от пинкертонов, вдали от ледяных ветров Амбарино, банда Датча ван дер Линда пыталась убедить себя в том, что они нашли безопасную гавань. И хотя Артур нутром чуял, что это затишье — лишь иллюзия, сегодня вечером ему хотелось просто поверить в этот самообман. Он подошел к походной кухне Пирсона. В огромном чугунном котле, висящем над тлеющими углями, булькало рагу. Пахло олениной, диким чесноком и тимьяном. Артур молча взял деревянную миску, зачерпнул густой похлебки и направился к главному костру. У огня царило необычное, искрящееся оживление. Пламя весело плясало, отбрасывая длинные, дергающиеся тени на стволы раскидистых деревьев, увешанных прядями испанского мха. На перевернутых ящиках, бревнах и просто на земле расположилась изрядная часть лагеря. Здесь был молодой Ленни, сжимающий в руках кружку с кофе, Билл Уильямсон, уже заметно осоловевший от дешевого виски, и Карен с Тилли, тихо перешептывающиеся в тени. Но центром внимания в этот душный вечер были двое. Хавьер…

Винсент Джиганте: Босс мафии 30 лет прикидывался психом чтобы не сесть в тюрьму

Улицы Гринвич-Виллидж в Нью-Йорке на протяжении 1980-х годов были сценой для одного из самых сюрреалистичных спектаклей в истории американской криминалистики. Каждое утро из неприметного таунхауса выходил пожилой, грузный мужчина. На нем был надет старый, потрепанный банный халат, пижамные штаны и стоптанные тапочки. Он бесцельно бродил по тротуарам, бормоча себе под нос бессвязный бред, периодически останавливался, чтобы справить нужду прямо на припаркованные автомобили, или вступал в оживленные дискуссии с парковочными счетчиками. Соседи отводили глаза, считая его безобидным сумасшедшим стариком, которого давно пора отправить в лечебницу. Агенты ФБР, сидевшие в машинах наружного наблюдения по ту сторону улицы, скрежетали зубами от бессильной ярости. Они знали правду. Они знали, что этот небритый, бормочущий безумец в грязном халате — Винсент Джиганте, абсолютный правитель криминальной семьи Дженовезе, председатель Комиссии мафии и самый могущественный, безжалостный и неуловимый криминальный босс в Соединенных Штатах. Его игра в сумасшествие длилась почти тридцать лет. Она стала самой масштабной, дорогостоящей и гениальной тактикой уклонения от правосудия, когда-либо придуманной лидером организованной преступности. В то время как другие доны любили дорогие шелковые костюмы, перстни с бриллиантами и вспышки фотокамер, Джиганте превратил унижение в свою главную броню. За маской слабоумного скрывался интеллект гроссмейстера, который управлял криминальной империей с годовым оборотом в сотни миллионов долларов, не оставляя при этом ни единого следа. От боксерского ринга до выстрела в Костелло Винсент Луис Джиганте родился 16 февраля 1928 года в Нижнем Ист-Сайде Манхэттена, в большой семье итальянских иммигрантов из Неаполя. Гринвич-Виллидж, в те годы представлявший собой суровый рабочий район, стал для него единственным университетом. Как и многие подростки того времени, Винсент искал выход из бедности через спорт. В возрасте восемнадцати лет он вышел на профессиональный боксерский ринг в полутяжелом весе. Он не отличался изящной техникой, но обладал невероятной физической силой и способностью держать удар. За свою короткую карьеру он выиграл 21 из 25 боев. Именно на ринге, а…

В Крыловке все знали об измене Егора — кроме Лиды

Любовь, деревенские сплетни, зависть соседей и тайна, которую слишком долго прятали. — Не смей называть меня плюшевым Медведем, — сказал Егор и положил на стол ключи от их дома. Лида замерла с коробкой свадебных фотографий в руках. За окном, у соседского забора, тут же притихли две любопытные головы. Ещё утром Крыловка шепталась об их семейном счастье, а к вечеру ждала скандала. Только никто не знал главного: Лида уже увидела в телефоне мужа сообщение, после которого прежней жизни у них не осталось. Ещё полгода назад она бы рассмеялась, услышав, что Егор способен ей изменить. Медведь, которого любили все В Крыловке Егора знали лучше, чем некоторые знали собственных родственников. Он чинил соседям калитки, возил стариков в районную больницу, а по весне помогал чистить заваленную ветками речку. Был крупный, спокойный, широкоплечий — такой, что за ним хотелось спрятаться от любой непогоды. Лида и называла его «плюшевый Медведь». В первый раз — ещё на свадьбе, когда Егор, смущаясь, неуклюже танцевал в тесном пиджаке и случайно наступил ей на подол. — Ничего, Медведь, — прошептала она, смеясь. — На лапы твои я ещё посмотрю. С тех пор прозвище прижилось. Лида произносила его и нежно, и сердито, и просто так — когда звала мужа к ужину. Егор каждый раз делал вид, будто обижается, но по уголкам его глаз было видно: ему нравится. Они жили в небольшом доме на краю деревни, где летом у крыльца росли мальвы, а зимой заметало дорожку до самого забора. Детей у них не было. Сначала откладывали: Егор строил баню, Лида работала медсестрой в фельдшерском пункте. Потом решили, что время ещё есть. А после долгих лет разговоров стало как-то неловко возвращаться к этому. Они не жаловались. По крайней мере, так говорили знакомым. В деревне чужое счастье всегда виднее собственного. И если оно тихое, крепкое и вроде бы без трещин, кому-нибудь обязательно захочется проверить,…