Последнее письмо Берты Мейсон

Чернила старые, густые, как запекшаяся кровь, а перо, которое я вытащила из кармана спящей Грейс Пул, надломлено. Но этого хватит. Сегодня ночью в моей голове нет тумана. Сегодня ночью луна над Торнфилд-Холлом светит так ярко, что прорезает даже вековую пыль на этих узких, забранных решетками окнах, и ее холодный, мертвый свет остужает тот пожар, который обычно полыхает в моем мозгу. Сегодня, Эдвард, я не рычащее чудовище с третьего этажа. Сегодня я снова Берта Антуанетта Мейсон. Женщина, которую ты купил за тридцать тысяч фунтов. Женщина, которую ты заживо похоронил в этом каменном склепе. Грейс спит. От нее смердит дешевым джином и кислым потом. Ее тяжелое тело вздрагивает при каждом вдохе, а ключи на ее поясе — ключи от моего персонального ада — тихо звенят. Раньше этот звон доводил меня до исступления, заставлял бросаться на дубовую дверь, сдирая ногти в кровь, выть, как затравленная волчица, умоляя о глотке свежего воздуха. Но сейчас я спокойна. Я спокойна тем страшным, кристальным спокойствием, которое приходит к приговоренному перед самым шагом на эшафот. Я пишу это письмо, зная, что ты, возможно, никогда его не прочтешь. Пожар, который я собираюсь раздуть из этого единственного огарка свечи, скорее всего, поглотит и эти листы, и эти стены, и меня саму. Но я должна оставить свой голос в этом мире. Мой голос, который ты так старательно глушил на протяжении десяти лет, называя сумасшествием то, что было лишь болью, яростью и отчаянием живой души, оказавшейся в капкане. Ты помнишь Ямайку, Эдвард? Я помню. Я закрываю глаза в этой проклятой английской холодине, где даже летом изо рта идет пар, и чувствую, как на мою кожу опускается густой, пряный, невыносимо горячий воздух Спэниш-Тауна. Я помню запахи гвоздики, гниющего манго, морской соли и диких орхидей. Я помню небо, такое синее и глубокое, что в нем можно было утонуть. И я помню себя. Мне было…