Читаем рассказы 📖

Болото любви: почему осенней ночью волк звал Андрея по имени

Мистика, деревенский хоррор, осень, измена, страсть и проклятие. Деревня Паутинка, где лес хранит чужие тайны, а болото помнит каждое обещание.

В деревне все знают: любовь в Сосновке. Часть 2. Как деревня училась нам верить

Деревенский роман. Любовная мелодрама. Современная история о том, как сложно скрыть чувства, когда в деревне все всё знают…

Франция, Версаль. Финальная глава 16: «Там, где тени расступаются»

Вот и финал истории про Мадлен. Она не стала королевой, не получила титула и не уехала в далёкие края. Но она добилась главного: права быть услышанной. Мадам де Лаваль не сделала её своей союзницей — но она увидела в ней равного, а это в Версале порой стоит дороже любого титула.

Медляк в сельском ДК: почему я до сих пор храню ту засушенную ромашку в старой книге

Старый, потертый томик рассказов Ивана Бунина с темно-синей, выцветшей на солнце тканевой обложкой всегда стоял на самой верхней полке моего книжного шкафа. Я редко доставал его, предпочитая современные, быстрые тексты, но сегодня осенний вечер выдался на редкость промозглым и тихим. Дождь методично сек оконное стекло, ветер раскачивал голые ветви рябины, и в этой серой, тягучей меланхолии мне отчаянно захотелось прикоснуться к чему-то настоящему, неподвластному времени. Я потянул книгу на себя. Она раскрылась легко, словно сама ждала этого момента, словно невидимая пружина памяти только и ждала повода, чтобы распрямиться. На стол, плавно кружась в свете настольной лампы, упала она. Засушенная ромашка. Ее лепестки давно стали полупрозрачными, тонкими, как папиросная бумага, хрупкими до такой степени, что, казалось, от одного неосторожного вздоха они рассыплются в прах. Желтая сердцевина потемнела, превратившись в крошечную сухую пуговку. Но стоило мне лишь бросить на нее взгляд, как запах сырого октябрьского вечера исчез. Городские звуки растворились. Воздух вокруг меня вдруг стал невыносимо плотным, обжигающе горячим, гудящим от непрерывного, исступленного стрекотания августовских цикад. Время свернулось в петлю, перебросив меня на два с лишним десятилетия назад, в тот самый вечер, когда эта ромашка еще была живой, а мое сердце еще не обросло взрослой броней. Это был конец августа тысяча девятьсот девяносто девятого года. Мне было восемнадцать. Лето в тот год выдалось аномально жарким, беспощадным. Наша деревня, раскинувшаяся вдоль извилистой, обмелевшей от зноя реки, к концу августа казалась выжженной солнцем. Толстый слой белесой, сухой пыли покрывал проселочные дороги, взметаясь в воздух от каждого шага и тяжелым слоем оседая на придорожных лопухах и крапиве. Днем жизнь здесь замирала. Люди прятались в прохладных, пахнущих сыростью сенях, под навесами сараев, спасаясь от палящих лучей. Но как только солнце начинало клониться к горизонту, окрашивая небо над лесом в невероятные, пронзительно-багровые и лиловые тона, деревня оживала. Мычали возвращающиеся с пастбища коровы, где-то вдалеке надрывно взвизгивала бензопила,…

Последнее письмо Берты Мейсон

Чернила старые, густые, как запекшаяся кровь, а перо, которое я вытащила из кармана спящей Грейс Пул, надломлено. Но этого хватит. Сегодня ночью в моей голове нет тумана. Сегодня ночью луна над Торнфилд-Холлом светит так ярко, что прорезает даже вековую пыль на этих узких, забранных решетками окнах, и ее холодный, мертвый свет остужает тот пожар, который обычно полыхает в моем мозгу. Сегодня, Эдвард, я не рычащее чудовище с третьего этажа. Сегодня я снова Берта Антуанетта Мейсон. Женщина, которую ты купил за тридцать тысяч фунтов. Женщина, которую ты заживо похоронил в этом каменном склепе. Грейс спит. От нее смердит дешевым джином и кислым потом. Ее тяжелое тело вздрагивает при каждом вдохе, а ключи на ее поясе — ключи от моего персонального ада — тихо звенят. Раньше этот звон доводил меня до исступления, заставлял бросаться на дубовую дверь, сдирая ногти в кровь, выть, как затравленная волчица, умоляя о глотке свежего воздуха. Но сейчас я спокойна. Я спокойна тем страшным, кристальным спокойствием, которое приходит к приговоренному перед самым шагом на эшафот. Я пишу это письмо, зная, что ты, возможно, никогда его не прочтешь. Пожар, который я собираюсь раздуть из этого единственного огарка свечи, скорее всего, поглотит и эти листы, и эти стены, и меня саму. Но я должна оставить свой голос в этом мире. Мой голос, который ты так старательно глушил на протяжении десяти лет, называя сумасшествием то, что было лишь болью, яростью и отчаянием живой души, оказавшейся в капкане. Ты помнишь Ямайку, Эдвард? Я помню. Я закрываю глаза в этой проклятой английской холодине, где даже летом изо рта идет пар, и чувствую, как на мою кожу опускается густой, пряный, невыносимо горячий воздух Спэниш-Тауна. Я помню запахи гвоздики, гниющего манго, морской соли и диких орхидей. Я помню небо, такое синее и глубокое, что в нем можно было утонуть. И я помню себя. Мне было…

Гувернантка для лорда любовь вопреки сословиям

Тень Рейвенскрофта Глава 1: Северный ветер Экипаж тяжело трясло на ухабах, и каждое колесо, казалось, отсчитывало последние мили моей прежней, понятной жизни. За мутным, забрызганным грязью стеклом расстилались вересковые пустоши Йоркшира — суровые, бескрайние, укрытые тяжелым свинцовым небом. Октябрьский ветер выл в щелях рассохшейся кареты, пробирая до самых костей сквозь мое тонкое, перешитое из старья серое шерстяное платье. Меня звали Элеонора Вэнс. Восемнадцать лет моей жизни прошли в стенах благотворительного приюта Сент-Джуд, где из девочек, лишенных родителей и состояния, выковывали покорных, незаметных и трудолюбивых гувернанток. Нас учили шить, говорить по-французски, играть на фортепиано и, самое главное, — знать свое место. «Ваша участь — служить, мисс Вэнс, — любила повторять директриса, миссис Крамп. — Не смейте поднимать глаза на тех, кого Господь поставил выше вас». Но Господь наделил меня непокорным духом, который не смогли сломить ни ледяные умывания, ни скудная овсянка. У меня не было красоты, способной привлечь жениха — я была бледна, худа, с острыми чертами лица и тяжелым взглядом темных глаз, — но у меня был живой ум и отчаянная жажда свободы. И вот теперь эта жажда вела меня в Рейвенскрофт-холл, поместье графа Алистера Блэквуда, куда меня наняли для воспитания его юной племянницы. Когда карета, наконец, остановилась, я выглянула в окно. Рейвенскрофт возвышался на холме, словно готическая крепость, высеченная из темного, поросшего лишайником камня. Его узкие окна-бойницы смотрели на мир с угрюмым высокомерием. Дом казался заброшенным, если бы не струйка дыма, поднимавшаяся из одной многочисленных каминных труб. Дверь мне открыла миссис Брэдли — пожилая, сухопарая экономка в строгом черном платье, на поясе которой звенела связка ключей. Она оглядела меня с ног до головы, и в ее выцветших глазах мелькнуло удивление. — Вы мисс Вэнс? Вы слишком молоды. И... слишком хрупки для этого дома. — Мой ум достаточно крепок, миссис Брэдли, а возраст — это недостаток, который проходит с каждым…

Заяц-изобретатель и его удивительный аппарат по выращиванию летающей морковки

В самом сердце Изумрудного леса, там, где вековые дубы сплетались своими могучими кронами в плотный зеленый шатер, а солнечные лучи пробивались к земле лишь узкими, дрожащими золотистыми нитями, стоял удивительный дом. Любой путник, случайно забредший в эту глушь, непременно остановился бы в изумлении, протерев глаза. Вместо привычной норы или скромного шалаша из веток перед ним предстало бы невероятное архитектурное сооружение, напоминающее гибрид старинной часовой башни и медного чайника-переростка. Из кривой жестяной трубы на крыше ритмично вылетали идеально квадратные кольца сизого дыма, на крыльце без устали вращалось колесо ветряка, улавливая даже самое легкое дуновение, а из приоткрытых окон с утра до поздней ночи доносились лязг, скрежет, звон падающих шестеренок и восторженное бормотание. Здесь жил заяц Барнаби — единственный, неповторимый и, по мнению большинства соседей, совершенно ненормальный изобретатель Изумрудного леса. В то время как его пушистые сородичи мирно жевали сладкий клевер на залитых солнцем полянах, обсуждали последние лесные сплетни и вздрагивали от каждого подозрительного шороха в кустах, Барнаби жил в совершенно иной реальности. Его реальность состояла из пружин, рычагов, паровых котлов и чертежей, нарисованных угольком на широких листьях лопуха. Барнаби не носил элегантных меховых шубок. На его голове неизменно красовались тяжелые медные сварочные очки с толстыми стеклами, из-за которых его глаза казались огромными, как у совы. Левое ухо Барнаби было навсегда испачкано в несмываемом машинном масле, а на кожаном поясе, перекинутом через плечо, висел целый арсенал миниатюрных гаечных ключей, отверток и пассатижей. Барнаби был гением. По крайней мере, он сам в этом ни капельки не сомневался. Правда, его изобретения не всегда работали так, как задумывалось. Его Самоочищающаяся Капусторезка в первый же день испытаний почему-то решила, что лучшая капуста — это хвост енота Пети, зашедшего одолжить соли. Петя тогда чудом унес ноги, лишившись изрядного клока шерсти. А Автоматические Согревающие Тапочки на Угольном Ходу были невероятно уютными ровно до тех пор, пока не подожгли…

Проклятие болот Лаграса: с чем столкнулся Артур во время ночной охоты на пантеру

Воздух в Байю-Нва не был предназначен для того, чтобы им дышали люди. Он представлял собой густую, горячую, желеобразную массу, сотканную из испарений гниющей воды, разлагающихся водорослей и сладковатого, тошнотворного запаха экзотических цветов, распускающихся только в кромешной тьме. Артур Морган стоял по щиколотку в теплой, чавкающей грязи на окраине Лаграса. Густой туман медленно, словно живое, разумное существо, перетекал между узловатыми, похожими на скрюченные пальцы мертвецов корнями кипарисов. С их ветвей тяжелыми, рваными саванами свисал испанский мох, едва колышущийся в абсолютно неподвижном, мертвом воздухе. Артур тяжело оперся на приклад своего двуствольного дробовика. Спазм скрутил его грудную клетку, и он согнулся пополам, пытаясь подавить рвущийся наружу влажный кашель. Каждая попытка вдохнуть отдавалась жгучей болью, словно внутри его легких перекатывались осколки битого стекла. Туберкулез. Чахотка. Смертный приговор, вынесенный ему в стерильном, светлом кабинете доктора в Сен-Дени, здесь, на болотах, казался чем-то неизбежным и органичным. Болото гнило заживо, и Артур Морган гнил вместе с ним. Он привязал своего коня далеко позади, на сухом пригорке возле заброшенной хижины. Лошадь храпела, била копытом, отказываясь идти дальше в эту черную, пульсирующую бездну. Животные всегда чувствуют смерть. А здесь, южнее Лаграса, смерть не просто витала в воздухе — она была полноправной хозяйкой этих мест. Артур пришел сюда не за шкурой обычного зверя. Он пришел за легендой. Местные жители, креолы и беглые рабы, населяющие эти проклятые земли, называли его «Гиагуаро». Легендарная пантера. Зверь, который, по слухам, был размером с хорошего мула, обладал шерстью цвета запекшейся крови и глазами, горящими адским, желтым пламенем. Говорили, что Гиагуаро не просто хищник. Старые жрицы вуду, торгующие амулетами из крокодильих зубов на пыльных улицах Сен-Дени, шептали, что этот зверь — воплощение самого проклятия болот, дух-мститель, сотканный из душ тех, кто сгинул в трясине Байю-Нва. Артур выпрямился, утирая пот и грязь со лба тыльной стороной ладони. Он проверил патронник. Два тяжелых жакана. Надежно. Свинцовые пули, способные…

Проводница в деревне: кто утопил японский мотоблок

Когда проводница Люба выскочила на незнакомом полустанке за горячими пирожками, она еще не знала, что ее уютный детектив начнется с кражи японского мотоблока, а любовный роман — с принудительной уборки чужого сарая. Вместо привычного стука колес она теперь слушает, как суровый кузнец Захар молча отбирает у нее тряпку, стоит ей только попытаться отмыть вековую грязь с его полов. В первую же ночь в деревне, где даже телефон не ловит сеть, кто-то топит новенький мотоблок Захара в пруду. Любе, привыкшей вычислять карманников по бегающим глазам в плацкарте, придется сменить чай в подстаканнике на допрос вечно пьяного тракториста и бабок-сплетниц у колодца, чтобы выяснить: технику утопили не из вредности, а из-за самой настоящей деревенской ревности

Ночь у костра в Клеменс-Пойнт невыдуманные байки Дядюшки и проигранное пари Хавьера

Тяжелый, влажный воздух Лемойна висел над лагерем в Клеменс-Пойнт густым, почти осязаемым покровом. Дышать здесь всегда было тяжело, словно ты пытался втянуть в легкие горячий сироп, настоянный на запахах гниющей болотной травы, озерной тины и цветущего табака. Воды озера Флат-Айрон, темные и спокойные, лениво лизали песчаный берег, отражая бледный свет неполной луны. Цикады трещали с такой оглушительной, непрерывной яростью, что этот звук давно перестал восприниматься как шум, превратившись в естественный фон самого существования. Артур Морган спешился на краю лагеря, ласково похлопав своего взмыленного коня по влажной шее. День выдался долгим, пыльным и чертовски утомительным. Поездка в Роудс, бессмысленные разговоры с надменными южанами, парочка мелких стычек с рейдерами Лемойна на обратном пути — всё это оставило во рту горький привкус дорожной пыли и усталости. Он привязал лошадь у коновязи, бросил ей охапку сена и тяжелым, размеренным шагом направился к центру лагеря. Жизнь здесь, на этом вдающемся в озеро мысу, текла по своим собственным законам. Вдали от пинкертонов, вдали от ледяных ветров Амбарино, банда Датча ван дер Линда пыталась убедить себя в том, что они нашли безопасную гавань. И хотя Артур нутром чуял, что это затишье — лишь иллюзия, сегодня вечером ему хотелось просто поверить в этот самообман. Он подошел к походной кухне Пирсона. В огромном чугунном котле, висящем над тлеющими углями, булькало рагу. Пахло олениной, диким чесноком и тимьяном. Артур молча взял деревянную миску, зачерпнул густой похлебки и направился к главному костру. У огня царило необычное, искрящееся оживление. Пламя весело плясало, отбрасывая длинные, дергающиеся тени на стволы раскидистых деревьев, увешанных прядями испанского мха. На перевернутых ящиках, бревнах и просто на земле расположилась изрядная часть лагеря. Здесь был молодой Ленни, сжимающий в руках кружку с кофе, Билл Уильямсон, уже заметно осоловевший от дешевого виски, и Карен с Тилли, тихо перешептывающиеся в тени. Но центром внимания в этот душный вечер были двое. Хавьер…