Дневники Тима

20 октября. Воспоминания о картинге.

Иногда я лежу вечером, смотрю на свои полки с книгами по военной истории и модели танков, и вспоминаю своё раннее детство. Сейчас мне двенадцать, и мои главные увлечения — это керлинг, готовка и, конечно, история. Но когда мне было семь или восемь лет, у меня была совершенно другая страсть — картинг. Я занимался им пару лет, и это было время, когда асфальт казался мягче, а шлем — больше моей головы. Тогда я чувствовал себя в нём как черепаха, которой приделали реактивный двигатель.

Картинг — это самый честный вид спорта. Ты сидишь в маленькой таблетке в пяти сантиметрах от земли, и если ты медленный — это видно сразу. В тот день на трассе было жарко так, что асфальт плавился, а воздух дрожал. Я стартовал из середины пелотона. Рядом со мной на решётке стоял Ваня — мой вечный соперник. Светофор погас, и мы рванули.

Я вошёл в первый поворот, чувствуя, как карт скользит, но держит трассу. Дышал Ване в затылок, выбирая момент для атаки. И на прямой я вырвался вперёд! Ветер засвистел в шлеме, я почувствовал себя настоящим пилотом. Но впереди был коварный поворот. Я начал тормозить, и тут мой карт неожиданно повело. Заднюю ось занесло, шины взвизгнули так, что заложило уши, и меня развернуло боком прямо посередине траектории. Мой карт решил, что он фигурист, и попытался исполнить тройной тулуп. Получилось так себе.

И в этот момент я повернул голову и увидел Ваню. Он догнал меня и летел прямо на меня, не имея ни малейшей возможности затормозить. Я до сих пор помню его глаза. В зеркальном визоре шлема они показались мне просто огромными — размером с блюдца. Ваня смотрел на меня так, как будто увидел привидение. Или как будто понял, что забыл дома математику, а его вызвали к доске.

Удар.

Это было похоже на то, как если бы в тебя на полном ходу врезался холодильник. Только холодильник был из алюминия, карбона и паники. Его карт прилетел прямо в мой левый борт. Меня швырнуло вправо, руль вырвало из рук, и весь мир превратился в карусель из асфальта, неба и чужих колёс. В голове что-то щёлкнуло — не от боли, а от удивления. Карт Вани взлетел на воздух, приземлился на два колеса и замер. Мой — развернулся на месте и заглох, обиженно выпустив облачко дыма.

Я сидел в кокпите, пытаясь понять, где верх, а где низ. В ушах звенело так, будто внутри головы поселился оркестр. Пахло жжёной резиной. Подбежали маршалы. Ваня уже вылезал из своего карта — целый и невредимый, только шлем криво сидел на голове, сдвинувшись набок. Он смотрел на меня с таким видом, будто извинялся. У меня был смят левый борт, у Вани погнута ось. Наши карты выглядели как две консервные банки после открывашки. Но мы оба были целы. Это главное. Я проверил: руки на месте, ноги на месте, голова тоже вроде на месте.

Я сидел на скамейке у боксов, пил воду и смотрел, как механики возятся с моим картом. И тут папа сказал: «Тим, обернись». Я обернулся — и увидел его. Виталия Петрова. Первого российского гонщика в «Формуле-1». Человека, которого в гоночных кругах называют «Выборгская ракета». Он стоял в паддоке и выглядел так, будто просто зашёл на трассу по пути за кофе.

Я подошёл. Ноги были ватные, но не от аварии, а от волнения. Спросил, можно ли сфотографироваться. Он посмотрел на меня, на разбитый карт на фоне, улыбнулся и сказал: «Конечно». Мы встали рядом, папа щёлкнул на телефон. На фото я стою в комбинезоне, с разбитым картом на фоне, и улыбаюсь так, будто выиграл чемпионат мира.

Кстати, в тот день я всё-таки занял второе место в общем зачёте. Но это было уже неважно. Потому что впечатлений для одного дня — от встречи с ваниными глазами размером с блюдце до рукопожатия с настоящим пилотом Формулы-1 — я получил просто через край.

Тим.

Дома я записал в дневник: «Сегодня я видел Ладогу. Она страшная. Но по ней везли хлеб. И это важнее, чем страх».

Тим.

26 августа. Дорога Жизни.

Знаете, что самое странное в поездках по местам боевой славы? Ты едешь туда, чтобы что-то почувствовать, а в итоге чувствуешь себя туристом. С бутербродами. И с копчёной рыбой. И это нормально — потому что Дорога Жизни была именно про это. Про то, что людям нужно было выжить. И про то, что кто-то вёз им еду.

Мы с папой выехали рано утром. Я люблю, когда папа за рулём. Он ведёт спокойно, уверенно, и можно просто смотреть в окно и думать о своём. Я смотрел на мелькающие сосны и пытался представить, как здесь всё выглядело в войну. Зимой. Когда по льду Ладожского озера шли полуторки с мукой, а над ними кружили немецкие самолёты. Папа сказал, что по этой дороге вывезли больше полумиллиона человек и привезли в город сотни тысяч тонн продовольствия. Я подумал: вот это логистика. Нам бы такую в школу, когда директор просит сдать деньги на ремонт.

Первое, что я заметил по дороге, — это столбы. Они стоят через каждый километр, серые, бетонные, с красной звездой и номером. На них написано «Дорога жизни». Папа сказал, что это памятные километровые столбы, их установили в 1967 году по проекту архитектора Михаила Мейселя. Всего их 46 вдоль шоссе, и ещё 56 — вдоль железной дороги. Я представил, как эти столбы стоят здесь уже больше полувека и молча считают километры. Они видели и ветеранов, и туристов, и таких мальчиков, как я. И всё равно продолжают стоять — как часовые.

Первая остановка — мемориал «Разорванное кольцо». Две железобетонные арки, высотой семь метров, на берегу Ладоги. Между ними — разрыв. Символ того, что кольцо блокады не сомкнулось до конца. Я долго смотрел на них. Папа сказал, что это место, откуда машины уходили на лёд. Я представил, как они стоят здесь, заправленные, с продуктами, и ждут команды. И никто не знает, вернётся ли он обратно. Водители ехали с открытыми дверями — чтобы успеть выпрыгнуть, если машина начнёт тонуть. Я подумал, что это, наверное, самое честное, что можно сделать перед лицом смерти. Просто оставить дверь открытой.

Потом мы пошли в музей. Это филиал Центрального военно-морского музея, он стоит прямо у Осиновецкого маяка. Там всё про то, как работала Дорога Жизни. Экспозиция рассказывает о героизме защитников Ленинграда — флаги, оружие, модели кораблей, документы, фотографии, личные вещи. В отдельном павильоне стоят подлинные автомобили ледовой трассы. Я ходил между ними и думал: вот эти машины, они же настоящие. На них ездили люди. Они везли хлеб. И некоторые из них ушли под лёд. Я положил ладонь на капот одной из них и постоял так немного. Папа не запретил.

Осиновецкий маяк — самый высокий на Ладоге. Его построили в 1905 году, а свет он дал в 1911-м. Во время блокады он служил ориентиром для машин, которые шли по льду. К нему прибывали баржи, гружёные зерном и мукой. Я смотрел на него и думал: вот стоит он уже больше ста лет, и всё видит. И войну, и голод, и то, как по озеру везли хлеб. Если бы маяки умели говорить, они бы рассказали многое. Но они молчат. Иногда молчание — самое честное, что можно сделать.

По дороге мы купили копчёной ладожской рыбы. Папа сказал, что это традиция. Я не спорил — рыба вкусная, особенно когда ты голодный и сидишь на берегу. Мы остановились и стали смотреть на Ладогу. Озеро было суровое. Серое, холодное, с волнами. Я представил, как по нему зимой идут машины, и мне стало не по себе. Это же не река, это целое море. И лёд на нём — не каток. Одно неверное движение — и всё. Папа молчал, и я молчал. Мы просто сидели и смотрели, как ветер гонит волны к берегу. Иногда слова тут совсем не нужны.

Папа сказал: «В следующий раз поедем на Синявинские высоты и Невский пятачок». Я кивнул. Я знал, что это места, где шли самые страшные бои. Где погибли сотни тысяч солдат. Но пока я просто смотрел на озеро и думал о том, что Дорога Жизни — это не просто дорога. Это выбор. Каждый день выбирать — везти или не везти. Ехать или не ехать. И люди ехали. Потому что знали: если не они, то кто?

А потом мы пошли в кафе. И там были пирожки. Очень вкусные пирожки. Я съел три. Папа сказал, что это перебор, но я сказал, что после такого количества впечатлений мне нужно топливо. Пирожки были с картошкой и с капустой, и они были горячие. Я подумал: вот это и есть настоящий музейный день — сначала история, потом пирожки. Если бы Пётр I знал, что через триста лет в его музее будут продавать пирожки, он бы, наверное, не удивился. Он вообще, судя по истории, был человеком, которого мало чем можно было удивить.
Дома я записал в дневник: «Сегодня я видел историю. Не в книге, не в кино, а настоящую. И она пахнет пылью, старым железом и пирожками. И это, если честно, круче любого магнитика».

Тим.

18 августа. Музей артиллерии.

Знаете, что самое странное в военных музеях? Там всё серьёзно, а ты ходишь и улыбаешься, как дурак. Потому что не можешь поверить, что всё это — настоящее. Мы с папой пошли в Музей артиллерии, который стоит прямо напротив Петропавловской крепости. Я давно хотел туда попасть — с тех пор, как прочитал, что его основал сам Пётр I в 1703 году. Видимо, у Петра тоже иногда чесались руки что-нибудь коллекционировать, только у него это вылилось в музей, а у меня — в коробку с патронами и осколками.
Здание — это Кронверк, старинное фортификационное сооружение. Я представил, как здесь когда-то ходили часовые, а теперь ходят туристы с мороженым. Внутри — тринадцать залов, и я сразу понял, что за один день всё не обойти. Но я знал, куда хочу попасть в первую очередь. Мне нужен был зал Первой мировой. Я давно хотел рассмотреть форму вблизи: какая была фурнитура, как всё крепилось, какие пуговицы, какие погоны. Папа не удивился — он знал, что я пойду именно туда. Он вообще редко удивляется, когда я куда-то иду. Наверное, привык.
Первое, что я увидел, — это пулемёты. Станковые, тяжёлые, с кожухами для охлаждения. Я читал, что они могли стрелять очередями по несколько сотен патронов в минуту. Представил, как это выглядело в окопах. И тут же увидел самозарядные винтовки — экспериментальные, которые так и не пошли в серийное производство. Папа сказал: «Представляешь, сколько инженеров над ними билось?» Я представил. И подумал, что если бы я жил тогда, то точно пошёл бы в оружейники. Ну, или хотя бы в конструкторы. Хотя, судя по моему опыту с конструктором, меня бы быстро перевели в подсобные рабочие.
Ещё там были первые зенитные орудия. Они выглядели неуклюже, как будто их собрали из того, что было под рукой. Но именно они стали началом целой эпохи. Я подумал: вот так всегда — сначала что-то кажется смешным, а потом весь мир это использует. Как мой первый блин, который папа до сих пор вспоминает с содроганием.
Но самое интересное для меня — это форма. В зале было больше трёхсот подлинных предметов — форма одежды, снаряжение, награды. Я рассматривал каждую деталь: как застёгивались крючки, как пришивались пуговицы, как крепились ремни. Это же настоящая инженерия! Папа сказал, что я похож на конструктора, который изучает чужой проект. Я не спорил. Я вообще редко спорю, когда мне говорят что-то похожее на правду.
Самое сильное впечатление — знамя. Подлинное знамя 209-го пехотного Богородского полка. Папа рассказал историю: полк попал в окружение, и командир приказал закопать знамя в лесу, чтобы враг не захватил. Древко осталось в земле, а полотнище иеромонах Филофей зашил в свою рясу и вынес. Я стоял и смотрел на это знамя. Оно старое, выцветшее, но всё ещё держится. Я подумал: вот это настоящая история. Не та, что в учебниках, а та, что можно потрогать глазами. И, что удивительно, потрогать глазами её можно было бесплатно. Пирожки в кафе, правда, уже нет.
Потом мы пошли в зал с ракетами. И вот тут я, честно говоря, завис. Там стоит межконтинентальный стратегический ракетный комплекс «Тополь» — самый большой экспонат за всю историю музея. Я знал, что это трёхступенчатая баллистическая ракета на твёрдом топливе, что она весит больше 45 тонн и может лететь на 10 тысяч километров. Но одно дело — читать, и совсем другое — стоять рядом. Я смотрел на неё и думал: вот это масштаб. Вот это конструкторская мысль. Я представил, как инженеры собирали это, как всё это работает. Папа сказал, что у меня глаза загорелись. Не спорю. В такие моменты я обычно молчу и делаю вид, что всё понимаю.
Мы вышли на улицу, и я долго молчал. Папа спросил, о чём думаю. Я сказал: «О том, что война — это не только пушки и танки. Это ещё и люди». Папа кивнул. Он не стал ничего говорить. Иногда молчание говорит больше. Особенно если ты только что съел три пирожка и думаешь о чём-то важном.

14 июля. Рыбалка на Волхове.

Выехали мы в такую рань, что даже петухи ещё спали. Я, если честно, тоже. Но папа сказал: «Кто рано встаёт, тому рыба клюёт». Я не стал спорить — просто засунул голову в капюшон и попытался доспать в машине.

Над рекой стоял туман. Не густой, а такой, лёгкий, как будто Волхов дышал. Папа сказал, что это красиво, а я сказал, что это похоже на молоко, которое убежало из кастрюли. Мы оба были правы.

По дороге через лес нам перебежал дорогу ёж. Настоящий, с колючками. Он посмотрел на нас так, будто мы ему мешаем, и скрылся в траве. Папа сказал: «К удаче». Я запомнил.

Ехали мы долго. Я смотрел в окно и пил морс из ежевики, который папа взял с собой в термосе. Морс был холодный и кислый, и от него сводило зубы. Но это было приятно.

Папа стал рассказывать про Старую Ладогу. Это, оказывается, одно из древнейших поселений Руси. Его основали ещё в восьмом веке, и оно было первой столицей Северной Руси. Именно туда, по преданию, пригласили на княжение Рюрика. Я представил, как здесь когда-то плыли ладьи, горели костры, и люди в кольчугах ходили по берегу. Папа сказал, что в Старой Ладоге есть крепость и курганы. Я подумал: вот бы и нам найти что-нибудь древнее. Но мы приехали за рыбой, а не за кладами.

На реке мы нашли хорошее место. Папа размотал удочки, а я стал искать наживку. На Волхове, как я выяснил, ловят леща, судака, плотву, щуку. Лещ клюёт на червя и опарыша, плотва — на опарыша, а щука — на живца или блесну. Мы взяли с собой и то, и другое, и третье.

Клёв начался почти сразу. Первым попался подлещик. Небольшой, но я всё равно обрадовался. Потом — плотва. Потом ещё одна. Папа сказал: «Тим, у тебя талант». Я сказал: «У меня просто удочка хорошая». Но про себя подумал, что талант тоже не помешает.

Судак долго не хотел клевать. Он, видимо, был занят своими судачьими делами. Но потом всё-таки клюнул — и я вытащил его. Небольшого, но настоящего. Папа сказал, что это хороший улов. Я согласился.

Потом мы жарили сосиски на костре. Они подгорели с одной стороны, но это было неважно. Я насаживал их на палочку и думал, что это лучшая еда на свете. Папа сказал, что сосиски на костре всегда вкуснее, чем дома. Я подумал: это потому, что мы голодные.

После еды мы стали кидать блинчики по воде. Это такая игра: берёшь плоский камень и пускаешь его так, чтобы он прыгал по поверхности. У меня получилось три прыжка. У папы — пять. Я сказал, что это нечестно, потому что у него руки больше. Папа сказал, что дело не в руках, а в технике. Я решил, что буду тренироваться.

Домой мы ехали уставшие, но довольные. В машине пахло рыбой и дымом от костра. Я держал в руках банку с уловом и думал: вот это и есть настоящая история. Не магнитик, не сувенир, а день, который запомнится надолго.

Тим.

12 июля. Охота на трилобитов.

Знаете, что самое обидное в палеонтологии? Это когда ты встаёшь в четыре утра, чтобы найти существо, которому 470 миллионов лет, а тебя при этом кусают комары, которым всего несколько дней, и они, в отличие от трилобитов, очень даже живые.

Мы с папой поехали в Путилово — это под Питером, где раньше добывали известняк для строительства города. Со мной поехала моя собака Ася. Она не палеонтолог, но очень старалась. С нами была целая компания: дяди с бородами, тёти в панамках и мальчик по имени Гриша, который знал про трилобитов больше, чем я про военную историю. А я, между прочим, знаю про неё много.

Папа сказал: «Бери молоток и зубило». Я взял. Зубило — это такая штука, которой откалывают камень, а не то, что вы подумали. Ещё взяли перчатки и очки, потому что осколки известняка летят в лицо, как маленькие метеориты.

Когда все полезли в карьер, Ася нашла лужу и легла в неё. Просто легла. Как будто это не лужа, а пятизвёздочный отель. Мы искали древнюю жизнь, а она — прохладу. Я её понимаю, честно. Я даже позавидовал.

Первым делом я нашёл... патрон. Настоящий, от винтовки Мосина, со времён Великой Отечественной. Лежал себе в известняке, как будто ждал меня все эти годы. Я показал папе. Он сказал: «Тим, это не трилобит». Я сказал: «Зато это тоже история». Папа не спорил.

Потом я увидел змею. Она грелась на камне и смотрела на меня так, как будто это я тут лишний. Я замер. Гриша сказал: «Это уж, он не ядовитый». Я сказал: «А он в курсе?» Уж, кажется, был в курсе. Он уполз.

А потом я нашёл его. Трилобита. Не отпечаток, а настоящий панцирь, выпуклый, с рёбрами. Я аккуратно обколол камень зубилом, папа помог молотком. И вот он — лежит на ладони. Маленький, серый, как будто только что уснул. Только уснул он 470 миллионов лет назад.

Кроме трилобитов, мы нашли ещё всякое. Древних предков морских ежей — они выглядят как маленькие звёздочки, только каменные. И остатки морских лилий — это такие существа с длинным стеблем, которые когда-то жили на дне моря и фильтровали воду. Я представил, как они качаются на течении, и мне даже стало немного жаль, что я не могу это увидеть.

К обеду я понял, что забыл про солнце. Нос у меня стал красным, как у Деда Мороза после отпуска. Папа сказал: «Тим, ты сгорел». Я сказал: «Зато я нашёл трилобита». Это была честная сделка.

Потом был пикник. Мы ели бутерброды, а Ася — колбасу, которую ей тайком дал Гриша. Все рассматривали находки. Гриша сказал, что мой трилобит — хороший экземпляр. Я чуть не загордился. Папа улыбнулся и сказал: «Теперь главное — не потерять его по дороге домой». Я крепче сжал коробочку. И это была правда — терять такого трилобита мне совсем не хотелось.

Домой мы ехали уставшие, но довольные. Я держал трилобита в коробочке и думал: вот лежал он в камне миллионы лет, а теперь будет стоять у меня на полке. И это, если честно, круче любого магнитика.

Тим.