18 августа. Музей артиллерии.

Знаете, что самое странное в военных музеях? Там всё серьёзно, а ты ходишь и улыбаешься, как дурак. Потому что не можешь поверить, что всё это — настоящее. Мы с папой пошли в Музей артиллерии, который стоит прямо напротив Петропавловской крепости. Я давно хотел туда попасть — с тех пор, как прочитал, что его основал сам Пётр I в 1703 году. Видимо, у Петра тоже иногда чесались руки что-нибудь коллекционировать, только у него это вылилось в музей, а у меня — в коробку с патронами и осколками.
Здание — это Кронверк, старинное фортификационное сооружение. Я представил, как здесь когда-то ходили часовые, а теперь ходят туристы с мороженым. Внутри — тринадцать залов, и я сразу понял, что за один день всё не обойти. Но я знал, куда хочу попасть в первую очередь. Мне нужен был зал Первой мировой. Я давно хотел рассмотреть форму вблизи: какая была фурнитура, как всё крепилось, какие пуговицы, какие погоны. Папа не удивился — он знал, что я пойду именно туда. Он вообще редко удивляется, когда я куда-то иду. Наверное, привык.
Первое, что я увидел, — это пулемёты. Станковые, тяжёлые, с кожухами для охлаждения. Я читал, что они могли стрелять очередями по несколько сотен патронов в минуту. Представил, как это выглядело в окопах. И тут же увидел самозарядные винтовки — экспериментальные, которые так и не пошли в серийное производство. Папа сказал: «Представляешь, сколько инженеров над ними билось?» Я представил. И подумал, что если бы я жил тогда, то точно пошёл бы в оружейники. Ну, или хотя бы в конструкторы. Хотя, судя по моему опыту с конструктором, меня бы быстро перевели в подсобные рабочие.
Ещё там были первые зенитные орудия. Они выглядели неуклюже, как будто их собрали из того, что было под рукой. Но именно они стали началом целой эпохи. Я подумал: вот так всегда — сначала что-то кажется смешным, а потом весь мир это использует. Как мой первый блин, который папа до сих пор вспоминает с содроганием.
Но самое интересное для меня — это форма. В зале было больше трёхсот подлинных предметов — форма одежды, снаряжение, награды. Я рассматривал каждую деталь: как застёгивались крючки, как пришивались пуговицы, как крепились ремни. Это же настоящая инженерия! Папа сказал, что я похож на конструктора, который изучает чужой проект. Я не спорил. Я вообще редко спорю, когда мне говорят что-то похожее на правду.
Самое сильное впечатление — знамя. Подлинное знамя 209-го пехотного Богородского полка. Папа рассказал историю: полк попал в окружение, и командир приказал закопать знамя в лесу, чтобы враг не захватил. Древко осталось в земле, а полотнище иеромонах Филофей зашил в свою рясу и вынес. Я стоял и смотрел на это знамя. Оно старое, выцветшее, но всё ещё держится. Я подумал: вот это настоящая история. Не та, что в учебниках, а та, что можно потрогать глазами. И, что удивительно, потрогать глазами её можно было бесплатно. Пирожки в кафе, правда, уже нет.
Потом мы пошли в зал с ракетами. И вот тут я, честно говоря, завис. Там стоит межконтинентальный стратегический ракетный комплекс «Тополь» — самый большой экспонат за всю историю музея. Я знал, что это трёхступенчатая баллистическая ракета на твёрдом топливе, что она весит больше 45 тонн и может лететь на 10 тысяч километров. Но одно дело — читать, и совсем другое — стоять рядом. Я смотрел на неё и думал: вот это масштаб. Вот это конструкторская мысль. Я представил, как инженеры собирали это, как всё это работает. Папа сказал, что у меня глаза загорелись. Не спорю. В такие моменты я обычно молчу и делаю вид, что всё понимаю.
Мы вышли на улицу, и я долго молчал. Папа спросил, о чём думаю. Я сказал: «О том, что война — это не только пушки и танки. Это ещё и люди». Папа кивнул. Он не стал ничего говорить. Иногда молчание говорит больше. Особенно если ты только что съел три пирожка и думаешь о чём-то важном.