ElanakovBrief

Интересна позиция о том, что у русских в рамках расширения своей территории не было экономической целесообразности. Но на практике всё выглядит несколько иначе. Ну как понять, что не было экономической целесообразности? Была, конечно, и политическая, и экономическая.

Движение русских в Поволжье было продиктовано необходимостью контролировать речную торговлю на Волге. Разгром Казанского и Астраханского ханств вполне себе укладывается в эту стратегическую плоскость. Движение на Запад было продиктовано необходимостью выхода к морю. Русские, собственно, вели противостояние за Балтику почти четыре века с переменным успехом, но всё-таки сумели к ней пробиться. Движение на юг было вызвано необходимостью получить незамерзающие порты и возможность выхода в Средиземноморье. Война на Кавказе была связана в том числе со стремлением закрепиться в регионе и получить возможности для дальнейшего продвижения к южным морям, в том числе к Персидскому заливу и Аравийскому морю через Иран. Увы, не срослось.

Но мне могут возразить: а посмотри на Сибирь, какие там могли быть экономические интересы? Так в каком смысле не было экономических интересов в Сибири? Основной статьёй экспорта для России долгое время оставалась пушнина. Собственно, её и добывали.

Просто в нашем обществе бытуют два разных мифа об освоении сибирских территорий. Первый гласит, что русских везде встречали с хлебом и солью, в губы целовали и породниться предлагали. Второй утверждает, что русские в Сибири — это небольшая группа авантюристов, которая исключительно силой своего единства установила контроль над огромными территориями. На практике же обе эти версии несостоятельны.

Далеко не все встречали русских с хлебом и солью. В Сибири вообще шла постоянная дипломатия. Кто-то вступал в подданство с целью избавиться от соперников, кто-то — потому что соседи представляли собой экзистенциальную угрозу и в русских видели мощный противовес. Кто-то принимал такое решение исходя из собственных политических мотивов, а кого-то в подданство приводили силой. При этом само понятие подданства в разных местах могло подразумевать совершенно разные отношения и обязательства.

Для самих русских воевод и казаков Сибирь была очень важным экономическим ресурсом. На протяжении долгого времени воеводы писали друг на друга кляузы. Например, подобные конфликты и борьба за торговые интересы сыграли свою роль в закрытии морского пути в Мангазею. Казаки, объединяясь с местными, убирали конкурентов. Некоторые особо одарённые товарищи вообще в открытую воевали между собой. Противостояние возникало даже между целыми городами. Например, между Томском и Кузнецком. И с той, и с другой стороны в этих разборках активно участвовали местные жители и казаки, которых использовали в качестве прокси-сил того времени. За формальным спором о границах, подчинении территорий и полномочиях стояла вполне конкретная борьба за ясак, пушные промыслы и контроль над местными ресурсами.

А ещё в Томске в 1648 году местные схватили воеводу Осипа Щербатого, поколотили его, отстранили от власти и заперли на воеводском дворе. После чего фактически начали управлять городом самостоятельно. Долгое время в объяснении томского выступления делали акцент на чрезмерных податях и злоупотреблениях воеводы. Сейчас же многие историки склоняются к тому, что воровать он им не давал, а не прессовал. И это только один пример из многих.

Короче говоря, в Сибири были очень серьезные экономические интересы, просто так сюда никто не тащился, просто потому что надо расширить границы государства. Была пушнина, был слабый контроль со стороны Москвы, было фактически дикое поле, которое таковым перестало быть только к началу XIX века. С очень серьезными ресурсами и интересами очень многих людей.

Забавляет, как наши общественники обсуждают концерт и поведение фашиствующего американского негра Канье Уэста. Но, прежде чем обсуждать саму личность мистера Уэста, надо понимать одну очень важную вещь. Судя по всему, у этого персонажа действительно есть психические проблемы, и проблемы посерьёзней, чем биполярное расстройство. Фишка Соединённых Штатов в том, что никто не может отправить этого товарища в дурдом, потому что нельзя.

В США в принципе развален институт психиатрии как таковой, поэтому вот такие достаточно богатые и известные психи чувствуют себя весьма вольготно и получают возможность лить поток своего сознания на американскую аудиторию (а заодно и на остальную). Поэтому рассматривать мистера Уэста надо не через призму его поступков, а через призму того, что он дурачок, которого никто толком не лечит. Человек болен, и его болезнь никем не контролируется, потому что в американской системе психиатрическая помощь строится на принципе «хочешь — лечись, не хочешь — твоё право». И если пациент не представляет непосредственной угрозы себе или окружающим, он может годами находиться в состоянии затяжного психоза, и никто не вмешается.

Весь западный мир после деинституционализации психиатрии в середине прошлого века столкнулся с одной и той же бедой: сотни тысяч людей с тяжёлыми расстройствами оказались предоставлены сами себе. Кого-то подобрали родственники, кого-то — социальные службы, но огромная масса просто выпала из системы и пополнила ряды бездомных, наркоманов и уличных безумцев.

Странно только, что наши общественники обсуждают больного человека, но не поднимают тему развала института психиатрии в Штатах, что могло бы иметь больший эффект, чем обсуждение психически больного человека. Канье Уэст — это ходячая реклама того, что бывает в случае развала системы психиатрии. И таких Канье в США — десятки тысяч, просто они не такие богатые и не собирают стадионы, но при этом обдалбываются фентанилом, вырубают наглухо девушек с шариками и режут горло украинской беженке.

Эффект от обсуждений должен быть обратным: не «какой ужасный Канье», а «какой ужасный бардак в американской системе здравоохранения». Потому что Канье — это не причина, а симптом. И бороться надо не с ним, а с теми условиями, которые позволяют больным людям годами жить без лечения и заражать своим состоянием окружающих. Нужен ли концерт самого мистера Уэста в России вопрос спорный, пускай его решают те, кому по должности и обязанностям необходимо его решать. А я же призываю трезво смотреть на личность этого товарища и не менее трезво оценивать систему, которая довела его до жизни такой.

Смотрю на все эти бои роботов в Китае и думаю, а ведь лет через десять, в условиях всё более расширяющегося демографического кризиса, эти роботы быстро попадут в армию, если уже не попали. Страшно подумать, если производство более усовершенствованных, военных моделей масштабируют до десяти-двенадцати тысяч штук хотя бы в неделю. Чтобы с нуля вырастить пехотную дивизию, её командир должен сначала подождать восемнадцать-двадцать лет, а чтобы вырастить командный состав для неё — от двадцати трёх до сорока пяти лет. Ребёнок должен родиться, отучиться, получить военное образование, боевой опыт — и он должен не помереть в ходе его получения. А тут нейросеть, которая в режиме реального времени снимает все ошибки, копит реальный боевой опыт от своих миньонов, в режиме виртуальной реальности обыгрывает те или иные сценарии боя, ошибки, вариации развития.

Мы привыкли осмыслять войну как столкновение человеческих масс, где решающее значение имеют мобилизационный резерв, подготовка личного состава и способность общества терпеть потери. Но уже сейчас видно, что эта парадигма доживает последние десятилетия, потому что ей на замену готовы прийти роботы.

Роботизированная платформа не нуждается в детстве, в детском саду, в школе, в военкомате и в учебке. Она сходит с конвейера уже полностью готовой к бою, с предустановленной операционной системой, в которую залит весь накопленный боевой опыт, включая ошибки, совершённые её предшественниками где-нибудь под Авдеевкой или Бахмутом. Каждый потерянный в бою робот — это всего лишь списанная единица техники, которую через неделю заменит новая, более совершенная модель, уже обученная на ошибках уничтоженной.

Живой командир учится на своих ошибках годами, и хорошо если доживает до того момента, когда этот опыт можно применить и масштабировать. Нейросеть же, управляющая роем дронов или взводом роботизированной пехоты, учится непрерывно, в реальном времени, и каждая ошибка, совершённая одним дроном в одном бою, мгновенно становится уроком для всех остальных дронов, где бы они ни находились. Против такой скорости эволюции человеческий мозг со своей медленной биохимией и потребностью спать восемь часов в сутки просто не тянет.

Человек, даже самый мотивированный и идеологически заряженный, подвержен страху, панике, посттравматическому синдрому, усталости и, в конце концов, угрызениям совести. Он может отказаться стрелять, может замешкаться, может неправильно оценить обстановку из-за выброса адреналина. Роботу плевать на всё это. У него нет страха, нет моральных терзаний, нет желания выжить любой ценой. Он выполняет задачу ровно так, как предписано алгоритмом, и, если задача предписывает ему занять позицию под огнём и стоять там до уничтожения — он будет стоять. Это открывает такие горизонты тактической гибкости, которые с живой силой были бы просто невозможны.

Демографический кризис, который все обсуждают в контексте экономики и пенсий, в военном контексте может оказаться просто нерелевантным. Армии будущего будут мериться не количеством восемнадцатилетних призывников, а количеством производственных линий, способных штамповать боевых роботов. И страна, у которой эти линии есть, сможет воевать вообще без оглядки на демографию, на настроения в обществе и на протесты матерей солдат. А страна, которая продолжит полагаться на призыв, окажется в положении польской кавалерии против немецких танков в тридцать девятом. И самое главное — мы даже не заметим, как этот переход произойдёт. Просто в какой-то момент выяснится, что по ту сторону фронта воюет не живой противник, которого можно запугать, деморализовать и заставить сдаться, а бесстрастная волна, которая идёт и идёт, и конца ей не видно, потому что конвейер не останавливается ни на минуту. Вот тогда и наступит тот самый момент, про который фантасты писали сто лет назад: война перестанет быть продолжением политики человеческими средствами и станет чистой математикой, где люди — всего лишь обслуживающий персонал при армии машин.

не исправит. Так что любые удары по этой инфраструктуре бьют по реальной способности экономики обеспечивать страну товарами быстро, дёшево и в ассортименте, от которого мы уже успели отвыкнуть как от чего-то исключительного, хотя на самом деле это хрупкое достижение, требующее защиты.

Читаю рассуждения блогосферы об ударах по складу WB. Там, честно говоря, много бреда, начиная от того, что «вот сейчас торгаши почувствуют войну», заканчивая тем, что разрушение платформенной системы полезно и принесёт плюсы для розничной торговли. Однако если говорить откровенно, то ни к чему хорошему, конечно же, такое не приведёт.

Почему вообще стали популярны такие платформы, как Wildberries и Ozon? Причина тут очень проста: они позволили масштабировать объёмы торговли в России за счёт удешевления логистики. Да, там могут быть штрафы, могут быть комиссии, постоянные недопонимания между руководством и селлерами, но факт остаётся фактом: дешёвая логистика и возможность масштабирования собственной торговли перекрывают огромное число минусов. Продавцу на маркетплейсе не надо платить аренду в торговом зале, не надо платить множество налогов, он может работать на семейном подряде, не надо заморачиваться вопросами пожарной безопасности помещения, камерами наблюдения, не надо платить социальные отчисления, если производство небольшое. Огромное количество продавцов обеспечивают, в том числе и поставки по параллельному импорту.

Говоря утрированно, маркетплейсы в нашем, российском понимании — это не столько магазин, сколько логистический центр, который включает в себя огромные сортировочные склады, распределительные центры и пункты выдачи заказов. Кроме того, он подтягивает за собой колоссальную инфраструктуру в виде поставщиков, реселлеров, различные мелкие производства. В этой сфере работают тысячи человек. Это и непосредственно продавцы, работники складов, водители, дальнобойщики, сотрудники сортировочных центров, сотрудники ПВЗ. Туда же входит и огромное количество бухгалтеров, логистов, специалистов в области IT-инфраструктуры, аудиторов, экономистов, маркетологов, SMM-специалистов. Что, «Ягодки» уже не кажутся такой простой организацией, от закрытия которой «ничего страшного не случится»?

Для мелкого производителя из региона потеря даже недели отгрузок может означать кассовый разрыв и невозможность рассчитаться с поставщиками сырья. Это не «испорченный товар на складе», это разорванные цепочки движения денег, которые кормят не какого-то абстрактного олигарха, а конкретные семьи водителей, кладовщиков и швей.

Наивно полагать, что освободившуюся нишу тут же бодро займут маленькие розничные магазинчики у дома или мифические «ярмарки местных производителей», отнюдь. Издержки на логистику последней мили в рознице кратно выше, чем у консолидированного маркетплейса. Если убрать централизованную платформу, которая доставляет единый поток заказов до ПВЗ, розничная цена на ту же условную футболку или сковородку резко пойдёт вверх, потому что аренда торгового зала и зарплата продавца в расчёте на единицу товара значительно дороже. Условный ларёк просто не сможет обеспечить ту же глубину ассортимента и ту же низкую цену, к которой привык потребитель. В итоге мы получим не возрождение розницы, а резкое сжатие потребительского рынка.

И да, сжатие рынка никогда не приводит к хорошим последствиям. Ещё раз повторюсь, маркетплейсы дают современным предпринимателям уникальную возможность, а именно — масштабировать собственную торговлю в масштабах отдельно взятой страны. Раньше для этого требовалось годами выстраивать дилерскую сеть, обивать пороги закупщиков федеральных сетей, нести колоссальные затраты на складскую недвижимость в каждом регионе присутствия. Теперь же производитель из условных Рязани или Саратова может утром отгрузить партию на склад маркетплейса, а уже через пару дней его товар получает покупатель во Владивостоке или Калининграде.

Парадокс ситуации в том, что розничная офлайн-торговля, которую якобы «спасёт» уничтожение платформ, в текущих условиях просто не сможет переварить тот объём товаров и то количество занятых, которые сейчас крутятся вокруг маркетплейсов. Торговые центры и стрит-ритейл уже проиграли конкуренцию за покупателя по цене и удобству, и никакой административный или форс-мажорный откат к прошлому этого

МАКС постепенно обрастает привычным всем на 2026 год функционалом мессенджера. Появляются публичные каналы, появились «сторис» — правда, пока не у всех, но всё же появились. И вот тут возникает главный вопрос: а почему всё это нельзя было внедрить с самого начала? Я сейчас серьёзно: если бы национальный мессенджер зашёл сразу со всем необходимым функционалом, то вопросов к нему было бы меньше. Не стоило вообще начинать танцы с бубнами про верифицированные каналы и прочее. Смысл был это делать, если под давлением рынка всё равно пришлось от этого отказаться и прописывать этот функционал? Ну просто ради сохранения конкурентоспособности.

Нельзя лишать человека в XXI веке возможности публиковать «сторис» или создать собственный блог, куда он может добавить друзей, семью, единомышленников, и чего-то там сидеть и тихо обсуждать — от приготовления пищи до спортивных событий. Невозможно в XXI веке отменить человеку возможность показывать свою жизнь. Все крупные социальные сети и мессендж-платформы на этом, собственно, и развивались.

И когда разработчики МАКС или те, кто курировал запуск, начинали с урезанного функционала, они словно бы исходили из какой-то утопической картины мира, где пользователь будет рад просто защищённому каналу связи. Но жизнь показывает, что одного только лозунга про безопасность недостаточно — человеку нужна среда обитания, а не просто инструмент. Именно поэтому Telegram выстрелил не только шифрованием, а каналами, ботами, стикерами и прочей атрибутикой, превращающей мессенджер в микромир.

А ведь по-хорошему надо было с самого первого дня делать полноценную социальную экосистему, а не пейджер. Люди хотят делиться моментами: дети, шашлыки, путешествие, горе, любовь. Это базовая потребность. Так что текущие обновления — это не шаг вперёд, а запоздалое исправление ошибок, которых можно было избежать, если бы в приоритет ставили живого пользователя с его желанием общаться и показывать свою жизнь, а не абстрактную концепцию «безопасного мессенджера» в вакууме.

Зачем ударили по складу WB? Вижу много вопросов по этому поводу. В целом люди совершенно правильно рассуждают о том, что это гражданская инфраструктура и там нет военных целей. Однако, чтобы понять стратегию ВСУ, нужно обратиться к их уставам и армейским руководствам, и что мы там видим:

«В исключительных обстоятельствах командир может ставить задачи по уничтожению объектов, необходимых для выживания гражданского населения», — руководство по применению норм МГП, Министерство обороны Украины, § 2.2.4.

На самом деле, современная национальная экономика очень усложнилась. С одной стороны, склад маркетплейса, в котором явно нет военных, нет вооружения, нет склада ГСМ или нефтебазы. С другой стороны, там тысячи бизнесменов, которые потеряли свой товар, деньги, и, возможно, полностью своё дело. Оказались в долгах, потеряли возможность обслуживать текущие платежи, платить ипотеку и так далее. Это тысячи сотрудников, которые уйдут на вынужденный простой. Сотни тысяч оставшихся без своих товаров клиентов, многие из которых уже оплатили заказы. Ну и в конце концов, эксперты оценивают ущерб компании в 100 миллиардов рублей по верхней планке, и это ещё не окончательная цифра.

Удар по складу Wildberries — это не военная операция в классическом понимании, а чистой воды террор против тыла, обёрнутый в циничную формулировку «объект, необходимый для выживания». Их стратегия состоит в том, чтобы посеять хаос не на линии фронта, а внутри общества, перегрузить экономику и спровоцировать недовольство властью. Проще говоря, они бьют не по армии, а по нервам и кошелькам гражданских, рассчитывая, что цепная реакция из разорённых продавцов, оставшихся без товаров покупателей и парализованной логистики ударит по социальной стабильности сильнее, чем условный прилёт по военному аэродрому.

Современная экономика делает такие цели крайне уязвимыми и соблазнительными для террориста. Маркетплейс — это не сарай с тряпками, это кровеносный узел, в котором сошлись интересы миллионов людей по всей стране. Малый бизнес, который поверил в эту площадку, закупил товар в кредит и только-только вышел в плюс. Сотрудник склада, который кормил семью, уходит в простой с туманными перспективами. Покупатель в условном Иркутске обнаруживает, что его предоплаченный заказ превратился в пепел, а возврат денег ему будут мурыжить неделями. Вся эта масса обозлённых людей начинает фонить в соцсетях, обвинять всех подряд — от руководства компании до правительства, — и уровень социальной напряжённости ползёт вверх. Именно этого ВСУ и добиваются.

Сто миллиардов ущерба — это не сгоревшие коробки, это умышленно сломанные судьбы тысяч людей, положенные на алтарь абстрактной надежды, что русский тыл дрогнет. И знаете, что самое печальное? Что когда-нибудь, на каких-нибудь переговорах, эти же люди будут рассказывать про свою приверженность «европейским ценностям» и верховенству гуманитарного права, аккуратно забыв про собственный § 2.2.4.

Большой резонанс вызвали заявления Лукашенко о готовности принимать мигрантов из Узбекистана. Кто-то обвиняет его в предательстве национальных интересов, кто-то — в работе на глобалистов и так далее. Однако, если посмотреть на демографические показатели Белоруссии, то станет понятно, откуда растут ноги у таких решений. Суммарный коэффициент рождаемости на одну женщину составляет одну целую три сотых. Это уже критические показатели, при которых смертность заметно превышает рождаемость. Белоруссия — маленькая страна, в которой население сократилось почти на миллион за десять лет, а всего там проживает девять с половиной миллионов человек.

Это не вопрос выбора, не вопрос идеологии, не вопрос национальной гордости. Можно сколько угодно рассуждать про традиционные ценности, про сохранение чистоты крови и про то, что белорусы должны рожать больше. Но реальность такова, что белорусские женщины уже не рожают больше одного ребёнка в среднем. И никакие уговоры, никакие пособия, никакие пропагандистские кампании этот показатель радикально не меняют.

Мы это видим по всем развитым странам: как только общество достигает определённого уровня урбанизации и благосостояния, рождаемость падает ниже уровня воспроизводства. И это не исправляется запретами и призывами. Это исправляется либо медленной эволюцией общества, либо миграцией. Третьего не дано.

Сегодня побывала на благотворительном вечере Фонда Михаила Киселева. Атмосфера была невероятно теплой и душевной. Особенно порадовали артисты — зарядили всех положительными эмоциями! А также Томск посетил легенда НХЛ Вячеслав Фетисов!

Но главное, что стоит за этим праздником — это огромная ежедневная работа. Фонд помогает тем, кому нужна поддержка: реализует проекты для людей с инвалидностью, поддерживает старшее поколение и молодежь. Один из самых известных проектов — социальное такси «Добробус». Мы на округе сняли о нем не один сюжет: он уже несколько лет бесплатно перевозит маломобильных жителей по всему региону, помогая им оставаться мобильными и активными.

Приятно, что в нашем регионе есть такие инициативы, которые делают жизнь лучше.

Ну и надо отдавать себе отчёт, чтобы оценка за поведение реально работала, надо научиться признавать правду, хотя бы перед самими собой. Иначе будет так, что учительница поставила половине класса двойку за поведение, а потом ведомость ушла на уровень региона.

Заместитель губернатора посмотрел в ведомости и вызвал к себе начальника департамента, а после отчитал за такие оценки, начальник департамента вызвал директора, директор — завуча, завуч — учительницу, и понеслась. Ну и в итоге вывод какой будет сделан? Да просто не ставить плохие оценки за поведение, по крайней мере не выставлять больше среднего по больнице, чтобы начальство не задавало лишних вопросов.

И получится, как и с обычными оценками, когда троечников вытягивают на хорошистов, хорошистов на отличников и так далее. Но их тянут, чтобы банально не портить статистику.

Поведение же — это ещё более субъективная и труднодоказуемая материя, чем знание математики. Как доказать, что ребёнок действительно вёл себя плохо, а не просто «активно участвовал в дискуссии»? Как защититься от жалобы родителей, которые придут с юристом и заявят, что их чадо — ангел, а учительница его травит? Никак. Учитель в этой системе — самый бесправный и уязвимый элемент. И чтобы не иметь проблем ни с родителями, ни с начальством, он очень быстро научится ставить «четыре» по поведению всему классу, кроме уж совсем отмороженных детей. А если какой-то принципиальный педагог и попытается ставить реальные оценки, его быстро приведут в чувство.

Дети очень быстро поймут, что оценка за поведение — это фикция, которая ни на что не влияет и которую всегда можно оспорить через родителей. Учителя поймут, что проще не связываться и рисовать «хорошо». Чиновники получат красивые графики «роста уровня воспитанности школьников». А реальное положение дел в классах останется прежним, если не станет хуже, потому что очередной инструмент воздействия будет дискредитирован и превращён в пустую формальность.