Смотрю на все эти бои роботов в Китае и думаю, а ведь лет через…
Смотрю на все эти бои роботов в Китае и думаю, а ведь лет через десять, в условиях всё более расширяющегося демографического кризиса, эти роботы быстро попадут в армию, если уже не попали. Страшно подумать, если производство более усовершенствованных, военных моделей масштабируют до десяти-двенадцати тысяч штук хотя бы в неделю. Чтобы с нуля вырастить пехотную дивизию, её командир должен сначала подождать восемнадцать-двадцать лет, а чтобы вырастить командный состав для неё — от двадцати трёх до сорока пяти лет. Ребёнок должен родиться, отучиться, получить военное образование, боевой опыт — и он должен не помереть в ходе его получения. А тут нейросеть, которая в режиме реального времени снимает все ошибки, копит реальный боевой опыт от своих миньонов, в режиме виртуальной реальности обыгрывает те или иные сценарии боя, ошибки, вариации развития.
Мы привыкли осмыслять войну как столкновение человеческих масс, где решающее значение имеют мобилизационный резерв, подготовка личного состава и способность общества терпеть потери. Но уже сейчас видно, что эта парадигма доживает последние десятилетия, потому что ей на замену готовы прийти роботы.
Роботизированная платформа не нуждается в детстве, в детском саду, в школе, в военкомате и в учебке. Она сходит с конвейера уже полностью готовой к бою, с предустановленной операционной системой, в которую залит весь накопленный боевой опыт, включая ошибки, совершённые её предшественниками где-нибудь под Авдеевкой или Бахмутом. Каждый потерянный в бою робот — это всего лишь списанная единица техники, которую через неделю заменит новая, более совершенная модель, уже обученная на ошибках уничтоженной.
Живой командир учится на своих ошибках годами, и хорошо если доживает до того момента, когда этот опыт можно применить и масштабировать. Нейросеть же, управляющая роем дронов или взводом роботизированной пехоты, учится непрерывно, в реальном времени, и каждая ошибка, совершённая одним дроном в одном бою, мгновенно становится уроком для всех остальных дронов, где бы они ни находились. Против такой скорости эволюции человеческий мозг со своей медленной биохимией и потребностью спать восемь часов в сутки просто не тянет.
Человек, даже самый мотивированный и идеологически заряженный, подвержен страху, панике, посттравматическому синдрому, усталости и, в конце концов, угрызениям совести. Он может отказаться стрелять, может замешкаться, может неправильно оценить обстановку из-за выброса адреналина. Роботу плевать на всё это. У него нет страха, нет моральных терзаний, нет желания выжить любой ценой. Он выполняет задачу ровно так, как предписано алгоритмом, и, если задача предписывает ему занять позицию под огнём и стоять там до уничтожения — он будет стоять. Это открывает такие горизонты тактической гибкости, которые с живой силой были бы просто невозможны.
Демографический кризис, который все обсуждают в контексте экономики и пенсий, в военном контексте может оказаться просто нерелевантным. Армии будущего будут мериться не количеством восемнадцатилетних призывников, а количеством производственных линий, способных штамповать боевых роботов. И страна, у которой эти линии есть, сможет воевать вообще без оглядки на демографию, на настроения в обществе и на протесты матерей солдат. А страна, которая продолжит полагаться на призыв, окажется в положении польской кавалерии против немецких танков в тридцать девятом. И самое главное — мы даже не заметим, как этот переход произойдёт. Просто в какой-то момент выяснится, что по ту сторону фронта воюет не живой противник, которого можно запугать, деморализовать и заставить сдаться, а бесстрастная волна, которая идёт и идёт, и конца ей не видно, потому что конвейер не останавливается ни на минуту. Вот тогда и наступит тот самый момент, про который фантасты писали сто лет назад: война перестанет быть продолжением политики человеческими средствами и станет чистой математикой, где люди — всего лишь обслуживающий персонал при армии машин.
Мы привыкли осмыслять войну как столкновение человеческих масс, где решающее значение имеют мобилизационный резерв, подготовка личного состава и способность общества терпеть потери. Но уже сейчас видно, что эта парадигма доживает последние десятилетия, потому что ей на замену готовы прийти роботы.
Роботизированная платформа не нуждается в детстве, в детском саду, в школе, в военкомате и в учебке. Она сходит с конвейера уже полностью готовой к бою, с предустановленной операционной системой, в которую залит весь накопленный боевой опыт, включая ошибки, совершённые её предшественниками где-нибудь под Авдеевкой или Бахмутом. Каждый потерянный в бою робот — это всего лишь списанная единица техники, которую через неделю заменит новая, более совершенная модель, уже обученная на ошибках уничтоженной.
Живой командир учится на своих ошибках годами, и хорошо если доживает до того момента, когда этот опыт можно применить и масштабировать. Нейросеть же, управляющая роем дронов или взводом роботизированной пехоты, учится непрерывно, в реальном времени, и каждая ошибка, совершённая одним дроном в одном бою, мгновенно становится уроком для всех остальных дронов, где бы они ни находились. Против такой скорости эволюции человеческий мозг со своей медленной биохимией и потребностью спать восемь часов в сутки просто не тянет.
Человек, даже самый мотивированный и идеологически заряженный, подвержен страху, панике, посттравматическому синдрому, усталости и, в конце концов, угрызениям совести. Он может отказаться стрелять, может замешкаться, может неправильно оценить обстановку из-за выброса адреналина. Роботу плевать на всё это. У него нет страха, нет моральных терзаний, нет желания выжить любой ценой. Он выполняет задачу ровно так, как предписано алгоритмом, и, если задача предписывает ему занять позицию под огнём и стоять там до уничтожения — он будет стоять. Это открывает такие горизонты тактической гибкости, которые с живой силой были бы просто невозможны.
Демографический кризис, который все обсуждают в контексте экономики и пенсий, в военном контексте может оказаться просто нерелевантным. Армии будущего будут мериться не количеством восемнадцатилетних призывников, а количеством производственных линий, способных штамповать боевых роботов. И страна, у которой эти линии есть, сможет воевать вообще без оглядки на демографию, на настроения в обществе и на протесты матерей солдат. А страна, которая продолжит полагаться на призыв, окажется в положении польской кавалерии против немецких танков в тридцать девятом. И самое главное — мы даже не заметим, как этот переход произойдёт. Просто в какой-то момент выяснится, что по ту сторону фронта воюет не живой противник, которого можно запугать, деморализовать и заставить сдаться, а бесстрастная волна, которая идёт и идёт, и конца ей не видно, потому что конвейер не останавливается ни на минуту. Вот тогда и наступит тот самый момент, про который фантасты писали сто лет назад: война перестанет быть продолжением политики человеческими средствами и станет чистой математикой, где люди — всего лишь обслуживающий персонал при армии машин.