КАПЕЛЛАН 2.0

Братья, поздравляю вас с Покровом Пресвятой Богородицы! Мы привыкли просить Богородицу защитить нас от врагов, опасностей и смерти. И это вполне понятно, особенно здесь, где человеческая жизнь ежедневно подвергается опасности. Но вот что интересно: мы верим, что Богородица покрывает Своей любовью нас, а ведь под Её Покровом могут оказаться и те, кто находится по другую сторону фронта. И это, пожалуй, самое непростое в христианстве. Мы можем быть противниками на поле боя, выполнять свой воинский долг, но это не означает, что Бог обязан разделять людей по линии нашего фронта. Покров Богородицы — напоминание о том, что Божественная любовь гораздо шире наших человеческих противостояний. И, возможно, именно эту человечность нам особенно важно сохранить на войне.

Может быть, взять свой крест — это иногда отказаться от вечной необходимости доказывать своё превосходство. Не обязательно всегда оставлять последнее слово за собой. Не обязательно каждый раз объяснять человеку, где его место. Не обязательно унижать того, кто слабее тебя. И это совершенно не значит стать слабым.

Христос на Кресте не слабее тех, кто Его распинает.

Просто Его сила больше не нуждается в их унижении.

И вот, наверное, почему мы сегодня воздвигаем Крест. Не как награду, не как знак нашего превосходства и не как доказательство того, что мы правильнее остальных. А как напоминание о Боге, Который мог показать Свою силу совсем иначе, но выбрал Крест.

Поэтому, когда сегодня будем прикладываться ко Кресту, можно задать себе довольно простой и неприятный вопрос: с кем я сейчас так отчаянно воюю там, где войны уже нет? Кому я постоянно пытаюсь доказать, что я сильнее, умнее, правее? На ком срываю собственную усталость, злость и раздражение? И что страшного произойдёт, если хотя бы один раз я перестану это делать?

Может быть, ничего.

А может быть, именно тогда рядом с собой мы впервые увидим не очередного противника, которого обязательно надо победить, а человека.

Братья, сегодня Воздвижение Честного и Животворящего Креста Господня. И здесь с самого начала есть довольно странная вещь. Мы Крест торжественно выносим, украшаем цветами, кланяемся ему. Священники носят кресты — иногда такие, что действительно видно из другого конца храма. А в Евангелии ничего торжественного в Кресте нет вообще. Это орудие казни. На нём не побеждают, на нём умирают. И получается довольно странная история: мы взяли орудие позорной смерти, позолотили его, украсили камнями и сделали главным символом христианства.

Но, может быть, проблема начинается именно тогда, когда вместе с золотом мы забываем, что этот символ означал изначально. Апостол Павел говорит: для одних Крест — соблазн, для других — безумие. Потому что нормальный человек хочет совершенно другого. Мы вообще любим побеждать. А военная среда тем более построена вокруг победы. Здесь нужно выполнить задачу, добиться результата, быть сильнее противника. И это нормально — армия иначе существовать не может.

Но есть одна проблема: эту же логику мы очень легко переносим туда, где никакого противника перед нами уже нет. В отношения между собой. В отношения командира и подчинённого. В семью. В обычный разговор. Нам становится важно не просто решить вопрос, а обязательно доказать, кто здесь прав, кто умнее, кто сильнее и за кем останется последнее слово.

И религия от этого тоже прекрасно умеет превращаться в соревнование. Кто правильнее верит, кто строже постится, кто лучше знает каноны, кто настоящий православный, а кто какой-то неправильный. Кто спасётся, а кому мы уже любезно приготовили место в аду. В общем, соревнование продолжается. Просто вместо кубков и медалей появляются кресты и иконы.

А потом мы смотрим на Христа и обнаруживаем совершенно непонятную вещь: Он в этом соревновании не участвует. Ему говорят: «Если Ты Сын Божий — сойди с Креста». Вот же прекрасная возможность. Сойти, показать всем — и дальше разговаривать вообще не о чем. Все сразу поняли бы, кто был прав, кто виноват, кто сильнее и на чьей стороне Бог.

Но Христос остаётся на Кресте.

То есть Он отказывается доказывать Свою правоту способом, который предлагают Ему окружающие.

И вот это, мне кажется, одна из самых трудных вещей в христианстве. Особенно для нас, людей, которые привыкли жить в довольно жёсткой среде. Иногда гораздо проще победить человека, чем его понять. Проще задавить авторитетом. Проще сказать: «Я командир — выполняй». Проще ответить грубостью на грубость. А иногда вообще проще ударить, чем разговаривать.

И бывают ситуации, когда командир обязан потребовать исполнения приказа, а военнослужащий обязан этот приказ выполнить. Христианство этого не отменяет. Но даже здесь остаётся вопрос: что происходит внутри тебя самого? Ты требуешь выполнения задачи — или тебе уже просто нравится чувствовать свою власть над другим человеком? Ты наказываешь потому, что этого требует дело, — или потому, что человек тебя разозлил и теперь хочется его додавить?

Потому что Крест говорит о какой-то совершенно другой победе — о победе, после которой рядом не обязательно должен лежать побеждённый.

Христос удивительным образом побеждает, никого не уничтожив. И, наверное, поэтому Крест так трудно понять. Обычная человеческая логика очень простая: если выиграл я — значит, проиграл ты. Если я прав — значит, ты неправ. Если я сильный — рядом должен найтись кто-нибудь слабый.

А Христос как будто вообще выходит из этой игры.

И, может быть, взять свой крест — это вовсе не значит специально искать себе страдания. Поверьте, жизнь, а тем более война, и без нашей помощи прекрасно их выдаёт. Крест у каждого уже есть. У солдата свой. У командира свой — и, наверное, особенно тяжёлый, потому что кроме себя приходится отвечать ещё и за других людей, принимать решения и потом жить с последствиями этих решений. У священника тоже свой.

Вопрос не в том, где найти себе ещё один крест. Вопрос в том, как нести тот, который уже есть, и при этом самому не превратиться в крест для всех окружающих.

ответить одновременно на два вопроса — как подготовить священника к войне и что делать с приобретённым им опытом после неё — во многом и определит будущее российского военного духовенства.

Что произойдёт со священником, который несколько лет преимущественно занимался военным служением? Какое место он займёт в собственной епархии? Насколько сохранится его связь с обычной приходской жизнью? Как будет относиться архиерей к клирику, который значительную часть времени фактически находился вне непосредственной системы епархиального управления? И наконец, что произойдёт, если после окончания периода высокой потребности Вооружённым Силам просто не понадобится прежнее количество военных священнослужителей?

За несколько лет вполне может сформироваться отдельная группа священников, которые профессионально и психологически значительно сильнее связаны с армией, чем с обычной приходской жизнью. Они хорошо понимают военнослужащих, имеют авторитет среди командиров и личного состава, привыкли к определённому характеру служения, но при этом могут оказаться значительно слабее встроены в жизнь собственной епархии. В положительном варианте именно из таких людей постепенно сформируется профессиональное ядро военного духовенства. В негативном — после снижения потребности армии часть этих людей рискует оказаться между двумя системами: армии они уже не будут нужны в прежнем количестве, а внутри епархий вполне могут возникнуть вопросы к их дальнейшему месту и возвращению к обычному приходскому служению.

Поэтому вопрос двойной подчинённости нельзя оставлять на условное «после СВО». Если военное духовенство рассматривается как долгосрочный институт, необходимо заранее определить не только механизм входа священнослужителя в эту систему, но и механизм выхода из неё: порядок направления, согласование с правящим архиереем, сроки служения, ротацию, возвращение в епархию и дальнейшее использование приобретённого опыта. Иначе может получиться достаточно странная ситуация: мы подробно продумаем, как направить священника на войну, но совершенно не продумаем, что делать с военным священником после войны.

Перспектива

Скорее всего, ни положительный, ни негативный сценарий в чистом виде не реализуется. Военное духовенство будет развиваться, будет уточняться его правовой статус, система подготовки станет более организованной, будет накапливаться собственный опыт. Одновременно неизбежно будет увеличиваться и административная составляющая. Поэтому основной вопрос заключается в том, что именно мы будем считать развитием.

Если главным критерием станет количество должностей, священнослужителей и проведённых мероприятий — получим одну систему. Если основными критериями станут качество отбора, специальная подготовка, постоянная работа с подразделениями, доступность священника для военнослужащего, доверие личного состава и способность взаимодействовать одновременно с командованием и церковной властью, не теряя собственной пастырской функции, — получим совершенно другую.

На мой взгляд, ближайшая задача состоит не столько в увеличении количества военных священников, сколько в формировании военного духовенства как отдельного профессионального направления пастырского служения — со своим отбором, подготовкой, стажировкой, системой ротации, накоплением и передачей опыта, понятным правовым статусом и понятными отношениями с командованием и церковной властью.

Тогда через несколько лет мы получим не просто определённое количество священнослужителей, направляемых в войска, а людей, которые действительно умеют там работать. Негативный вариант выглядит иначе: должности будут заполнены, мероприятия проведены, отчёты сданы и показатели выполнены, но военнослужащий в тот момент, когда ему действительно понадобится священник, не будет понимать, к кому ему идти и можно ли этому человеку доверять.

И здесь появляется ещё один критерий, который сегодня может казаться второстепенным, но в перспективе окажется не менее важным. Нужно смотреть не только на то, сколько священников мы смогли направить в войска во время боевых действий, но и на то, какими эти люди вернутся после нескольких лет такого служения и какое место для них найдётся после войны. Способность системы

Второй риск связан с кадрами. Если появится задача быстро увеличить количество военного духовенства, неизбежно возникнет соблазн направлять людей по принципу: есть священный сан — значит, можно работать в войсках. На практике это не работает. Человек, который не понимает армию и не подготовлен к полевым условиям, первое время не столько помогает подразделению, сколько сам требует постоянного сопровождения. Особенно неудачный вариант возникает тогда, когда недостаток реального понимания военной среды человек пытается компенсировать внешней военизацией. Наличие экипировки, специфической лексики и попытка вести себя как военнослужащий сами по себе военным священником человека не делают.

Не менее серьёзная проблема — возможная потеря доверия. Если военнослужащий начинает воспринимать священника как ещё одного представителя командования, которому после разговора необходимо что-то доложить наверх, значительная часть смысла индивидуальной пастырской работы исчезает. Командованию, безусловно, необходима обобщённая информация о религиозной обстановке, существующих проблемах и потребностях личного состава, но содержание исповеди и личных доверительных разговоров должно оставаться за этой границей. Одновременно существует риск постепенного превращения священника в универсального специалиста, которому поручается всё, что так или иначе связано с моральным состоянием личного состава. В итоге можно получить человека, который участвует в совещаниях, составляет планы, проводит обязательные мероприятия и сдаёт отчёты, но практически не разговаривает с военнослужащими лично. Формально работа будет организована прекрасно, по существу — священника в подразделении не будет.

Отдельной и, на мой взгляд, более серьёзной долгосрочной проблемой является двойственное положение самого военного священника. Сегодня он в определённом смысле является дитём двух родителей — Церкви и армии. С одной стороны, он остаётся клириком своей епархии и находится в каноническом подчинении правящего архиерея. С другой стороны, занимая соответствующую должность, заключая договор или на постоянной основе работая при воинской части, он оказывается включён в другую организационную систему, где есть командир, задачи, требования, отчётность и собственная вертикаль управления.

Пока интересы этих двух систем совпадают, серьёзной проблемы может не возникать. Но любая двойная зависимость достаточно устойчива только до момента принципиального расхождения интересов. Здесь появляется вполне обычный человеческий и управленческий фактор: не каждому руководителю нравится ситуация, когда человек, которого он считает своим работником, зависит от него не полностью. Причём это одинаково работает в обе стороны. Командир воинской части не может полностью распоряжаться священнослужителем как обычным подчинённым, поскольку тот остаётся клириком конкретной епархии. Но и архиерей может столкнуться с обратной ситуацией: его клирик, включённый в систему военного духовенства, принимает на себя дополнительные обязательства перед другой организацией. В отдельных случаях священнослужитель, заключив соответствующий договор или контракт, фактически способен поставить собственного правящего архиерея перед уже состоявшимся фактом.

Сегодня это противоречие во многом сглаживается самой ситуацией. Идёт специальная военная операция, военное духовенство востребовано, его деятельность имеет высокий общественный и церковный статус. Поэтому многие потенциальные противоречия либо не возникают, либо откладываются. Но совершенно непонятно, насколько устойчивой окажется эта конструкция после изменения ситуации. Когда интенсивность боевых действий снизится, уменьшится общественное внимание и неизбежно спадёт существующий сегодня патриотический флёр вокруг военного духовенства, могут появиться вопросы, которые сейчас просто не ставятся.

Следующим направлением должно стать формирование понятного правового и организационного статуса. Сегодня особенно хорошо видно промежуточное положение значительной части духовенства. Священнослужитель может длительное время работать при воинской части, регулярно находиться с личным составом, перемещаться между подразделениями, выполнять значительный объём работы и фактически быть постоянно включённым в жизнь части, но его организационный статус при этом не всегда соответствует реальному объёму деятельности. В дальнейшем этот вопрос неизбежно придётся решать. Однако здесь важно не уйти в другую крайность. Если просто превратить священника в ещё одного работника системы военно-политической работы, часть административных вопросов действительно исчезнет, но одновременно может возникнуть проблема доверия. Священнослужитель ценен для военнослужащего в том числе потому, что он не командир, не психолог, не кадровик и не представитель проверяющего органа. Поэтому оптимальной представляется модель, при которой организационная сторона его деятельности максимально понятна, но собственно пастырская работа сохраняет необходимую самостоятельность.

Практика также показывает необходимость сочетания стационарной и мобильной работы. Один священнослужитель, постоянно находящийся в одной точке, физически не способен полноценно охватить рассредоточенный личный состав. Поэтому часть духовенства может быть закреплена за определёнными подразделениями, а другая часть работать мобильно. Такая схема позволяет сочетать постоянное присутствие и устойчивый контакт с людьми с возможностью охватывать те подразделения, где собственного священнослужителя нет. При этом транспорт, связь и необходимое полевое обеспечение следует рассматривать не как дополнительные удобства, а как обычные рабочие инструменты.

Наконец, необходима система ротации. Есть достаточно опасная иллюзия, что раз священник сам помогает другим переживать тяжёлые ситуации, то на нём самом происходящее никак не отражается. Постоянное соприкосновение со смертью, ранениями, похоронами, переживаниями военнослужащих и их семей, гибель знакомых людей в сочетании с обычной физической усталостью постепенно накапливаются. Поэтому длительная работа без полноценного восстановления неизбежно отражается на качестве пастырского служения. Ротация нужна не потому, что священника следует беречь больше остальных, а потому, что истощённый человек начинает хуже выполнять собственную работу.

В положительном варианте всё это постепенно приводит к формированию профессионального корпуса военного духовенства: священнослужителей, которые имеют пастырский опыт, понимают армию, проходят специальную подготовку и ротацию, способны работать в полевых условиях, взаимодействовать с психологами и органами военно-политической работы и при этом сохраняют собственную пастырскую функцию.

Негативный сценарий

Негативный сценарий тоже достаточно легко представить. Главная его опасность состоит в том, что постепенно мы можем начать развивать не военное священство, а систему отчётности о военном священстве. Священников станет больше, должностей станет больше, появятся планы, таблицы, показатели, проценты охвата, а количество молебнов, бесед, исповедей и причастников может начать восприниматься как основной показатель качества работы. С цифрами самими по себе ничего плохого нет: они необходимы для понимания объёма работы. Проблема начинается тогда, когда цифра превращается из инструмента анализа в цель. Можно провести десять общих бесед и практически не знать людей, с которыми работаешь, а можно час разговаривать с одним человеком, и именно этот разговор окажется для него самым важным за всю командировку. В отчёте первый вариант выглядит значительно убедительнее. Если количественный показатель становится главным критерием эффективности, любая система достаточно быстро учится производить хорошие показатели.

Перспективы развития военного священства или два путя

Военное священство в России сегодня находится в достаточно интересной точке своего развития. На мой взгляд, уже нет большого смысла обсуждать сам вопрос, нужен ли священник в армии. Практика последних лет, и особенно опыт специальной военной операции, на этот вопрос в значительной степени ответила. Гораздо важнее другое: во что в итоге превратится институт военного духовенства и какое место он займёт одновременно в системе Вооружённых Сил и в структуре Церкви.

Сейчас можно говорить как минимум о двух возможных направлениях развития. Первое — постепенное формирование профессионального военного духовенства со своей системой отбора, подготовки, стажировки и ротации, понятным правовым статусом и определёнными правилами взаимодействия с командованием и церковной властью. Второе — формализация системы, при которой количество священнослужителей, должностей, мероприятий и отчётных показателей будет увеличиваться значительно быстрее, чем качество самой работы. Причём оба сценария представляются вполне реальными.

Положительный сценарий

Положительный сценарий я бы связывал прежде всего не с увеличением количества священников в Вооружённых Силах, а с постепенной профессионализацией военного духовенства. Опыт СВО достаточно хорошо показал одну простую вещь: хороший приходской священник и хороший военный священник — не всегда одно и то же. Это совершенно не означает, что один из них лучше или хуже как пастырь. Просто военная среда предъявляет свои требования. Человек может прекрасно служить на приходе, преподавать, заниматься социальной работой, но, впервые попав в воинскую часть, не понимать элементарных для военного человека вещей: кто за что отвечает, через кого необходимо организовывать работу, когда к подразделению можно приезжать, а когда лучше не мешать, как устроена система управления и почему даже хорошее мероприятие может оказаться совершенно неуместным именно в данный момент. В условиях боевых действий к этому добавляется ещё целый пласт вопросов: безопасность, первая помощь, использование средств индивидуальной защиты, связь, передвижение, полевой быт, понимание состояния человека до и после выполнения задачи.

Поэтому одним из основных направлений развития должна стать нормальная система подготовки военного священника. Не разовая лекция перед командировкой и не набор общих рекомендаций, а обязательный курс с последующей практической стажировкой. Причём стажировка здесь, на мой взгляд, не менее важна, чем теория. Первую командировку священнослужителю желательно хотя бы часть времени работать рядом с человеком, который уже знает военную среду и способен передать практический опыт. При этом священнику совершенно не требуется становиться специалистом по всем вопросам военной службы. Ему необходимо понимать устройство Вооружённых Сил и воинской части, субординацию, особенности военно-политической работы, основы безопасности и первой помощи, иметь общее представление о боевом стрессе и кризисных состояниях, знать границы своей компетенции и понимать, когда необходимо взаимодействовать с психологом или медицинским работником.

Не менее важен и вопрос отбора. Не каждый священник должен становиться военным, и здесь нет ничего обидного. Не каждый психолог подходит для армии и не каждый врач становится военным врачом. Точно так же здесь необходим определённый набор качеств: физическая выносливость, дисциплинированность, способность существовать в полевых условиях, психологическая устойчивость, коммуникабельность, умение выстраивать отношения как с командованием, так и с обычным военнослужащим. При этом священнику не нужно изображать из себя военнослужащего. Его задача заключается в другом — хорошо понимать армию, оставаясь в ней священником.

Особенно когда точно знаем, кто виноват: командир, подчинённый, соседнее подразделение, тыл, государство, жена, погода, связь — список можно продолжать бесконечно.

Может быть, мы действительно правы.

Вопрос только в другом.

Что происходит с человеком рядом, пока я прав?

Я его ещё вижу?

Или передо мной уже просто долбо… проблема, которую надо устранить?

Христос всё время возвращает масштаб обратно.

Не человечество.

Не народ.

Не армия.

Вот человек.

Вот он стоит перед тобой.

Начни хотя бы с него.

А Иоанн начинает свою проповедь словами: «Покайтесь».

Изменитесь.

И самая неприятная часть этой проповеди заключается в том, что изменить иногда надо не окружающих.

Не командира.

Не подчинённых.

Не армию.

Не государство.

И даже не весь этот окончательно испортившийся мир.

Иногда выясняется, что начать надо с единственного человека, которого мы действительно можем попробовать изменить.

С себя.

Братья, сегодня Усекновение главы Иоанна Предтечи.

День строгого поста, вокруг которого у нас выросло много всякого народного благочестия: круглое не есть, ножом не резать, на блюде ничего не подавать. В общем, главное сегодня — случайно не съесть помидор. А то Иоанну Крестителю две тысячи лет назад голову отрубили, а виноват почему-то помидор.

Но сам Иоанн гораздо интереснее.

Он выходит к людям и говорит: покайтесь. По-русски говоря — изменитесь. Станьте другими.

И вот это на самом деле очень смелая мысль. Потому что Иоанн верит, что человек способен измениться.

Мы обычно в это верить перестаём довольно быстро. Особенно когда долго живём друг с другом.

Этого я знаю — раздолбай.

Этот вечно ноет.

Этот хитровыдуманый.

Этот тупит.

Этот один раз накосячил — значит, теперь до конца жизни будет тем самым человеком, который однажды накосячил.

В армии вообще очень быстро приклеиваются ярлыки. Иногда быстрее, чем шевроны.

А Иоанн говорит: нет. Человек может стать другим.

Но самое интересное, что сам Иоанн тоже не до конца понимает, что происходит.

Сначала он показывает на Христа и говорит: «Вот Агнец Божий». А потом сидит в тюрьме и отправляет учеников спросить: «Ты ли Тот, Который должен прийти, или другого ждать?»

Потому что Иоанн ждал немного другого Мессию.

Секира уже при корне дерев. Лопата в руке. Солома будет гореть.

Сейчас придёт Христос — и наконец наведёт порядок. Эти хорошие, эти плохие. Эти правы, эти виноваты. Эти свои, эти не очень.

Вполне понятная картина мира. Особенно для военного человека.

А Христос приходит и почему-то занимается какой-то мелочёвкой.

Вот слепой — ему надо вернуть зрение.

Вот парализованный — его надо поднять.

Вот женщина, которую все уже осудили.

Вот Закхей — мерзкий тип, которого никто не любит.

Вот Никодим — взрослый мужик, учитель, а вообще ничего не понимает.

И Христос с каждым возится отдельно.

И вот здесь, мне кажется, очень важная вещь.

Потому что большими категориями мыслить удобно.

Родина. Армия. Полк. Подразделение. Победа. Личный состав.

Только «личный состав» не существует.

Есть Серёга. Есть Коля. Есть командир, который сегодня злой. Есть подчинённый, который тебя достал. Есть человек, который второй день не спал. Есть человек, который боится, но никому об этом не скажет. Есть человек, которому из дома пришло такое сообщение, после которого ему вообще не до твоих великих идей.

И Христос почему-то всё время замечает именно таких.

Любить Родину вообще довольно легко.

Родина, она, очень удобная.

Она не храпит рядом с тобой. Не берёт без спроса твои вещи. Не тупит. Не спорит. Не задаёт идиотских вопросов. Не косячит именно в тот момент, когда ты просил только об одном: пожалуйста, сегодня не косячь.

А человек рядом — всё это делает.

И вот его любить значительно сложнее.

Можно очень любить Россию и терпеть не мочь половину россиян.

Можно любить армию и ненавидеть всех, с кем служишь.

Можно переживать за чистоту Православия и терпеть не мочь человека, который рядом с тобой подходит к одной Чаше.

И возникает неприятный вопрос: а что тогда конкретно мы любим?

Есть ещё одна интересная вещь в самой истории Усекновения.

Там ведь если каждого взять отдельно — почти каждого можно понять.

Иоанн стоит за закон.

Ирод понимает, что натворил ерунду, но перед людьми уже слово дал и теперь заднюю включать как-то неудобно.

Иродиада хочет избавиться от человека, который постоянно говорит ей, что она живёт неправильно.

Саломия вообще танцевала. Ей мать сказала: проси голову Иоанна. Она и попросила.

Каждый внутри собственной головы действует более-менее логично.

А потом несколько вполне понятных человеческих логик складываются вместе — и получается человеческая голова на блюде.

Вот это, наверное, самое страшное.

Для зла не всегда нужны какие-то специальные злодеи.

Иногда достаточно нескольких нормальных людей, каждый из которых уверен, что он прав.

Мы вообще очень любим быть правыми.