компульсивный постмодерн

они отсылают. Вопрос только в правильном вопросе: в правильной интерпретации, выстроенной правильным вопросом. Так как идеи о феноменологии, о научном фактическом знании и культурном коде как детерминанте мышления не складываются в единую сеть связей, очевидно, правильный вопрос о происходящем все еще не был произнесен.

Здесь, помимо прочего, полезно задать дополнительный ракурс: а зачем люди вообще говорят, или, точнее, зачем они «высказывают мнение»? Важно не «о чём» говорит человек, а «зачем». Зачем мой организм прилагает это усилие сейчас? Это почти никогда не связано с задачей «передать информацию А человеку Б». Почти всегда «говорят» о совершенно других вещах, просто на поверхности лежит та или иная тема. По сути, тот же «смол-ток» — это чистая «перестрелка жестов». Большие мастера, наверное, могут вести её, используя абсолютно случайные слова, но при этом совершенно верно выстраивая сам «жест». Это особый вопрос: Люди высказывают мысли, которые подходят им как жесты, соответствующие конституции их личности. А жесты – это инструменты и действия, направленные на результат: передать информацию, убедить другого что-то сделать или парировать, заболтать и исказить смысл высказывания другого, чтобы не делать от него то, что он от тебя хочет (некоторые даже считают, что это последнее назначение речи – самое важное, и что именно оно развило и усложнило культурный код через, условно, «политическое», иерархическое противостояние). В этой плоскости любая самая сложная мысль снова становится равной самому простому – крику-приказу «стоять!» или переданной информации «берегись!» - и в том смысле, что тоже является инструментом, и в том смысле, что может быть даже менее действенной чем простейший крик.

них либо нет инструментов, либо они недостаточно точны, либо работают лишь при особом стечении обстоятельств. Но: в конечном итоге, оба ощущения одинаково «базовые», находятся на одном уровне, редкость и сложность воспроизведения на это не влияют.

На уровне слов всё иначе. Слова о квалиа — это, по сути, слова о моделях, описывающих буквально всё, что происходит, и потому они представляют собой максимальную абстракцию, то есть самое сложное. А самые простые слова – это слова, выражающие квалиа, мотивированные ими. Ощущения просты, а вот слова о простейших ощущениях — максимально сложны.

Тут становится понятнее, почему многим эти идеи не даются. Хайдеггер был прав, говоря, что бытие — это ближайшее. Но когда человек научается это видеть, он не внезапно начинает различать то, что у него прямо перед носом – это, в каком-то смысле, буквально, физически невозможно. Скорее, он обходным путём, через усложнение, находит способ взглянуть на это сверху, с позиции ещё более абстрактной, чем фундаментальные законы физики. Это именно усложнение, а не редукция, как полагал Гуссерль. Нужно суметь ухватить вниманием не просто весь мир, а буквально Всё («мир» - это только часть этого Всего). Это иронично и очень красиво, что выше упомянутое «Всё» - это самое близкое, буквально «лежащее на сетчатке, на барабанных перепонках», самое простое, нередуцируемое, фундаментальное, элементарное, из него состоит всё, а оно состоит только из себя самого. И при этом оно же - самое сложное, самое общее, нет того, частью чего оно само было бы.

А еще смешно, что само понимание или непонимание этой концепции — это мелочь, просто жировая ниточка в мозгу - связь между нейронами, «кротовая нора» в терминах Анохина. Она либо есть, либо ее нет, либо мозгу удается ее прорастить, либо нет. Именно от этого зависит, будет ли понятна феноменология человеку или нет. Кстати, с любой другой сферой жизни все аналогично – понимание современного искусства, умение различать ноты, понимать язык – это все определяется наличием комплексов из «кротовых нор». Феноменологическое мышление – это тоже навык, тоже особый язык и способность. Оно отсылает к чему-то реальному, как и любое умение. И это важный момент, который стоит заметить: есть особый мотив в происходящем, в реальности, который является причиной воспроизводимого появления «кротовой норы» феноменологического понимания у разных людей.

Если предположить, не углубляясь в логику и феноменологическую редукцию, что физический мир существует без предварительных оговорок и у него есть некие фундаментальные свойства, более глубокие, чем физические константы, определяемые самим его существованием, — то именно эти свойства и выражаются в том, что люди могут заметить ощущение как что-то фундаментальное, заметить бытие, заметить вопрос о существовании и ощутить удивление от него. На стыке свойств мира и свойств человека лежит это более глубокое, чем «мир» и «человек», скрытое, трудное для восприятия свойство происходящего. У некоторых людей понимание этого свойства воспроизводимо возникает, в этом есть закономерность – и эта закономерность отсылает к этому свойству. Но, помимо всего, действительно важно осознать, что это еще и просто связь в мозге: либо она есть, либо её нет.

А если это просто связь, то что, если это просто мотив в культурном коде?

Конечно, это мотив в культурном коде. Но это не мешает ему быть чем-то реально существующим. Культурные мотивы усваиваются, становятся популярными и понятными не просто так — для этого должна быть почва, выражающаяся в особом «рельефе» происходящего. То есть культурный код, даже порождая противоположные точки зрения, всё равно отсылает к чему-то реальному в мире. Даже когда культурный код создает мысли и ощущения о том, что есть только в нем самом – как в случае некоторых видов современного искусства – у этого его порождения все равно есть связи с «физическим миром». Даже в случае выдумок, заблуждений, мифов или откровенной лжи и сказок – всегда есть что-то реальное, к чему

Способность к абстрактному мышлению, или экзистенциальный интеллект, — это нечто вроде умения видеть спрятанные рисунки на стереограммах. Нужно особым образом «скрестить глаза» и этим изменить воспринимаемую картину так, чтобы заметить в ней некую скрытую фигуру. Без этого картинка выглядит просто как повторяющиеся мазки, как шум — подобно тому, как для человека, знающего только один язык, шумом, пародией или бессмыслицей будет любой другой язык. Или как музыка для некоторых является просто ничего не значащим звуком, а современное искусство — мазнёй («чёрный квадрат я и сам нарисую»). Это как неспособность различить ноты «до» и «ре». Или зеленый и синий цвет - кстати, древние греки, например, их не различали. Неспособность понять проблему квалиа - это «экзистенциальный дальтонизм», только в отличие от обычного дальтонизма от него можно избавиться.

Но даже если вы умеете, условно говоря, видеть скрытые фундаментальные фигуры на мировых «стереограммах», это не гарантирует того, что вы сумеете различить скрытый узор на самой абстрактной из них. Он просто не складывается в единое целое. В поисках фундаментальной опоры мысль обращается либо к фактам, либо к культурному коду как детерминанте мышления, либо к непосредственным ощущениям. Во всех случаях возникают парадоксы. Факты не объясняют бытие и связь квалиа с активностью в нейронах, установки культурного кода не отменяют факты, а феноменология, хоть и решает пролему квалиа, не отвечает на вопрос о бытии и остается мотивом в культурном коде.

В последнем случае, в случае феноменологии, помимо прочего, возникает особый парадокс. Попытки феноменологической редукции, стремление найти «самое близкое» — непосредственные переживания и квалиа — не приближают к реальности, а, напротив, удаляют от неё даже сильнее, чем самые абстрактные физические теории. Осознающий важность Бытия или ощущений строит не простую мысль, а максимально широкую сеть, соединяющую самые удалённые участки знания, думая буквально обо Всём, что происходит. Теория всего в физике чудовищно сложна, поскольку охватывает весь физический мир; решение трудной проблемы сознания и ответ на вопрос о бытии окажутся ещё сложнее – ведь они должны охватить вообще всё происходящее.

При этом, вероятно, самое простое и близкое для нас — это не заметить красный цвета как цвет. Это как раз максимально сложная абстракция. Самое простое — это «смол-ток», когда ты разговариваешь с кем-то, делишься новостью, высказываешь эмоцию, говоришь о погоде или настроении. Вот что подлинно просто и доступно каждому: такие автоматические, простые вещи и есть элементарный базовый уровень. А когда ты начинаешь искусственно выискивать в своём опыте паттерны и выделять их в отдельные «пиксели» («смотри, вот ощущение красного, как интересно!»), ты совершаешь нечто очень сложное. Ты говоришь о простом, но действуешь на уровне максимальной сложности. Кстати, и с обыденным общением, получается все так же: простейшие вещи — это бытовые вопросы, неформальный разговор ради интереса, незамысловатые комментарии по поводу событий или своих чувств. Само это поведение просто. А вот то, как мы сейчас выделяем это как нечто простейшее, — это что-то максимально абстрактное и сложное.

Путаница возникает из-за того, что существует уровень ощущений и уровень речи. На уровне ощущений действительно существуют простейшие элементы — квалиа. Но проблема в том, что все квалиа в основе своей одинаковы; все ощущения в целом находятся на одном уровне, различаясь лишь редкостью и сложностью воспроизведения. Квалиа «красное», например, легче ощутить, конечно, чем квалиа «saudade». Но это ничего не говорит об уровнях сложности. Красное можно легко ощутить: достаточно взять любой красный предмет или просто вспомнить его. Получается, инструмент доступен, а ощущение настолько знакомо, что его легко можно найти и активировать в памяти по своей воле. А вот сложные атмосферные переживания так просто не воспроизвести — ни в памяти, ни с помощью внешних средств, поскольку для

Мы постоянно взаимодействуем со своим окружением, и оно связано с тем, что мы собой представляем, гораздо сильнее, чем может показаться.

Есть множество известных идей об этой связи: теория разбитых окон, представление о том, что быт определяет сознание, и другие рассуждения о влиянии внешнего мира на внутренний. Но во всём этом есть ещё один важный момент, который мы часто упускаем.

У нашего внутреннего мира есть собственная динамика развития. Наши желания, мысли, представления и решения непрерывно меняются, складываясь в некоторую историю. И точно так же развивается история внешнего мира. Можно сказать, что существует два параллельных фильма: один разворачивается вокруг нас, другой — внутри. Причём эти фильмы далеко не всегда синхронизированы.

Например, человек может принять какое-то решение задолго до того, как появится возможность его осуществить. Он может внутренне уже покинуть какое-то место, отказаться от прежней жизни, но физически продолжать находиться там же. И тогда привычные вещи начинают восприниматься совершенно иначе. То, что ещё вчера казалось естественным, сегодня может раздражать, угнетать или вызывать ощущение бессмысленности. Хотя во внешнем мире ничего не изменилось.

А бывает наоборот. Обстоятельства уже изменились, прежние ограничения исчезли, но человек продолжает жить так, словно они всё ещё существуют. Он может получить свободу, которой давно добивался, и обнаружить, что по-прежнему ждёт разрешения на то, что ему уже никто не запрещает.

Мне кажется, именно из этого зазора между двумя историями, из их соответствия или несоответствия, рождается значительная часть наших эмоциональных переживаний. Внутренняя история может опережать внешнюю, отставать от неё или неожиданно с ней совпадать. Иногда происходящее вокруг словно подхватывает то, что давно развивалось внутри нас, а иногда сопротивляется ему. Мы переживаем это расхождение или совпадение в виде самых разных чувств, хотя далеко не всегда понимаем, откуда они взялись.

Но самое интересное, что сами эти чувства тоже меняют внутреннюю историю. Эмоциональный отклик на происходящее порождает новые мысли, мнения, представления о мире и о себе. Изменяется наше отношение к обстоятельствам, которые вызвали эти переживания. Возникают новые желания и решения, которые снова сталкиваются с внешним миром.

Получается бесконечный поток изменений, возникающих во взаимодействии двух историй, каждая из которых обладает собственной динамикой. Причём это взаимодействие неравномерно: иногда внутри нас успевают произойти огромные перемены, пока снаружи всё остаётся прежним. А иногда целая жизнь меняется раньше, чем мы успеваем внутренне её догнать.

В этом есть что-то похожее на электромагнитную индукцию, когда изменение в одной системе порождает отклик в другой. Только здесь этот отклик снова вмешивается в первоначальный процесс, меняя его дальнейшее течение.

И всё это движение может происходить даже тогда, когда человеку кажется, что в его жизни совершенно ничего не происходит.

Никто не находится полностью за пределами этого процесса. Даже пытаясь понять устройство системы или освободиться от её ограничений, человек использует мышление и возможности, сформированные её предшествующим развитием.

 

Получается машина, которая производит собственные детали, собственных механиков и способы своего ремонта. Она формирует представления о том, что в ней неисправно, какие изменения допустимы и какой она вообще должна стать.

 

И для этого не требуется ни единого управляющего замысла, ни сознания самой системы. Всё возникает из взаимодействия людей, которые действуют в пределах доступных им возможностей, приспосабливаются к обстоятельствам и тем самым изменяют условия существования следующих поколений.

 

Машина никогда не останавливалась. Её работа и есть непрерывный процесс собственного ремонта, перестройки и воспроизводства. А механики – один из продуктов этой работы.

По этой же причине нельзя просто перенести успешное решение из одной системы в другую. Оно возникло в определённых обстоятельствах, среди конкретных отношений и зависимостей. В новой среде результат может оказаться совершенно иным.

 

Более того, даже собственный успех невозможно воспроизвести в точности. После первого применения решения система уже изменилась. Люди приобрели опыт, скорректировали поведение, возникли новые отношения. Повторять приходится в условиях, которые отчасти созданы самим первоначальным действием.

 

Получается необычное противоречие: прошлое даёт системе знания и одновременно становится причиной их устаревания. Она непрерывно накапливает опыт, изменяя обстоятельства, в которых этот опыт был получен.

 

Это обстоятельство важно учитывать и при попытках преобразования системы. Иногда приходится сначала создавать дополнительные ресурсы и связи, которые не принесут немедленного результата. Иногда необходимо допустить временное ухудшение отдельных показателей, чтобы избавиться от старого способа компенсации и устранить саму причину проблемы. Кризис способен резко расширить пространство возможных действий, разрушив прежние зависимости. Но вместе с ними он уничтожает ресурсы и создаёт новые ограничения. Даже радикальный разрыв с прошлым происходит внутри истории, из уже существующих элементов и отношений.

 

Впрочем, похожим образом устроена и жизнь отдельного человека. Его привычки, представления и способы мышления сложились под влиянием прежнего опыта. Некоторые из них появились в обстоятельствах, которых давно нет, но продолжают определять поведение. Изменять себя приходится с помощью тех же навыков и представлений, которые сами могут быть частью проблемы. Человек не способен остановить собственную жизнь, разобрать психику и собрать её заново. Он меняется в процессе существования, причём вместе с ним могут измениться сами цели и представления о желаемом результате.

 

Прошлое, таким образом, сохраняется в настоящем гораздо глубже, чем принято думать. История существует в законах, распределении ресурсов, устройстве городов, отношениях между людьми, их привычках и мышлении. Она продолжает действовать даже тогда, когда никто уже не помнит породивших её обстоятельств.

 

И здесь метафора древней машины приобретает новый смысл.

 

Сначала мы представляли огромный механизм, к которому каждое поколение приделывает новые элементы, заменяет сломанные детали и заклеивает возникающие дыры. Но если проследить его историю достаточно далеко, выяснится, что почти каждая деталь когда-то сама была такой заплаткой. Временные решения становились частью конструкции, на их основе возникали новые механизмы, а первоначальные причины их появления постепенно забывались.

 

Возможно, под всеми этими наслоениями вообще нет никакой исходной машины, к которой можно было бы вернуться. Всё её устройство сложилось из последовательных приспособлений. Одни из них закрепились в материальных объектах, другие – в общественных отношениях, третьи – в самих людях.

 

И это, пожалуй, самое интересное. Люди, которые обслуживают машину, тоже были сформированы ею. Их навыки, представления о разумном и необходимом, способы мышления и даже понимание того, что считать неисправностью, возникли в процессе приспособления к её устройству. Теперь именно эти приобретённые свойства помогают ей продолжать работать.

 

Поэтому связь может сохраняться после замены всех её участников, а сами участники могут постепенно приобретать совершенно другие свойства и функции. Устойчивость системы заключается в непрерывности воспроизводства отношений, а вовсе не в неизменности её деталей.

 

Мы привыкли представлять человека, систему и историю как отдельные сущности. Но человек несёт в себе результаты предшествующего развития общества, участвует в воспроизводстве его устройства и своими действиями создаёт условия для следующих поколений. История существует в нынешнем состоянии человека и системы, а их настоящее становится причиной будущего.

Из этого следует любопытная вещь: у системы может вообще не быть единой цели, хотя отдельные её части действуют так, словно целенаправленно поддерживают определённый порядок.

 

Каждый участник решает свои задачи. У руководителей собственные ограничения, у подразделений – разные интересы и представления о необходимом результате. Но действуют они не изолированно: их решения связаны уже сложившимися зависимостями.

 

В результате возникает устойчивый порядок, которого никто не планировал.

 

Например, все руководители могут считать бюрократию чрезмерной, но каждый вводит дополнительные согласования, чтобы обезопасить свой участок работы. Все понимают необходимость изменений, однако для каждого в отдельности сохранение привычного порядка оказывается менее рискованным, чем попытка его нарушить.

 

Общий результат расходится с намерениями участников, хотя вполне закономерно вытекает из их взаимодействия. Никому не нравится сложившееся положение, но отказаться от него поодиночке трудно. Потребовалось бы, чтобы многие одновременно изменили поведение, а для каждого такой шаг связан с собственным риском.

 

Эта устойчивость создаёт иллюзию скрытого замысла. Руководители сменяют друг друга, политические программы пересматриваются, одна реформа следует за другой, а какие-то особенности системы остаются. Кажется, что кто-то должен сознательно их сохранять.

 

Но одинаковый результат ещё не означает согласованности намерений. Люди, оказавшиеся в похожих условиях, проходящие через похожий отбор и приобретающие похожие навыки, способны независимо друг от друга приходить к одним и тем же решениям.

 

То, что выглядит последовательным осуществлением плана, порой оказывается последовательностью приспособлений.

 

При таком взгляде меняется и представление о власти. Руководитель не находится над системой, откуда можно свободно перестраивать её устройство. Власть – особое положение внутри неё. Оно даёт возможности действовать и одновременно связывает человека множеством зависимостей (которые часто он сам не до конца осознает и понимает – просто действует рефлекторно, по ориентирам, без карты происходящего в голове).

 

С продвижением наверх от решений человека зависит всё больше процессов. Но вместе с влиянием растёт и зависимость от их сохранения. За каждым изменением стоят обязательства, интересы других участников и последствия для соседних частей системы. Чтобы сохранить возможность действовать завтра, приходится поддерживать существующий порядок сегодня.

 

В результате человек может всё лучше понимать устройство отдельных механизмов и всё сильнее зависеть от их работы. Приобретая власть над системой, он порой теряет свободу в выборе направления её изменения.

 

Однако устойчивость системы вовсе не означает её неизменности. Напротив, она продолжает существовать благодаря постоянной перестройке. Возникающие проблемы требуют новых решений, которые меняют сложившиеся связи и со временем сами становятся источником новых проблем. При этом у системы нет единственной правильной конфигурации. Разные участники преследуют разные цели, а улучшение для одних может обернуться разрушением механизмов, необходимых другим.

 

Но у этого непрерывного процесса есть ещё одно важное следствие. Меняется не просто текущее устройство системы, а само пространство её будущих возможностей. Каждое решение делает одни действия доступнее, другие – сложнее или вовсе невозможными. Возникают новые зависимости, навыки и представления о допустимом. В дальнейшем они будут определять, какие решения вообще смогут появиться и оказаться работоспособными.

 

Поэтому два общества с одинаковыми ресурсами, законами и учреждениями могут иметь совершенно разные возможности развития. Их участники пришли к нынешнему состоянию разными путями и приобрели разный опыт. За внешне одинаковым устройством могут скрываться совершенно разные механизмы дальнейших изменений.

Здесь можно сделать ещё один шаг. Возможно, многие устойчивые элементы социальной системы следует понимать не как определённые учреждения, правила или группы людей, а как повторяющиеся способы взаимодействия, способные воспроизводиться через разные материальные формы.

 

Допустим, в организации возникла проблема с распределением ответственности. Можно расформировать отдел, переписать должностные инструкции, назначить новых руководителей. Однако прежний конфликт вполне способен возникнуть снова, уже между другими людьми и подразделениями, если сохранится устройство их взаимных зависимостей.

 

Мы заменили детали машины, а механизм остался прежним.

 

Это напоминает русло реки. Его можно засыпать, но при прежнем рельефе местности вода со временем проложит себе похожий путь. Русло исчезло, а условия, благодаря которым оно возникло, сохранились.

 

Подобное происходит с человеческими отношениями, правилами и организационными практиками. Некоторые структуры разрушаются и возникают заново, поскольку продолжают действовать причины, которые их порождают. Причём причины эти могут находиться внутри самих людей – в их представлениях, ожиданиях и привычках.

 

Система существует одновременно в материальном устройстве мира, отношениях между людьми и их мышлении.

 

По тому же принципу складывается культура. Когда-то слова, образы, правила и идеи создавались конкретными людьми в определённых обстоятельствах. Затем их повторяли, переосмысляли, соединяли с другими представлениями. Постепенно связь с первоначальными обстоятельствами терялась.

 

Исторически возникшие конструкции становятся частью привычного восприятия действительности. Древнее сооружение может зарасти травой и со временем восприниматься как часть естественного ландшафта. Нечто подобное происходит с культурными образованиями: люди усваивают их ещё в детстве, задолго до того, как начинают задумываться об их происхождении.

 

Язык тоже существует через деятельность людей, их мышление и взаимодействия. При этом никто из нас не создаёт его заново. Мы получаем уже сложившуюся систему, усваиваем её и собственными действиями продолжаем изменять.

 

Всё это напоминает бесконечную реверберацию. Свойства отдельных людей отражаются в окружающих, возвращаются к первым уже изменёнными, распространяются дальше и постепенно формируют среду, в которой вырастают следующие поколения. Эта среда влияет на их мышление, а через него – на своё дальнейшее устройство.

 

Люди рождаются и умирают, а хор не замолкает. Новые голоса подстраиваются под его звучание и сами меняют его.

 

Есть у этого процесса ещё одна особенность. Система влияет на происходящие в ней события и одновременно формирует способы, которыми участники эти события воспринимают и объясняют.

 

Чтобы управлять организацией, человеку нужно представлять, как она устроена. Для этого у него есть отчёты, показатели, объяснения коллег, собственный опыт. Но все эти источники информации тоже возникли внутри организации.

 

Её устройство определяет, какие сведения собирают, что считают проблемой, какие результаты измеряют, кому позволено сообщать о происходящем и какие объяснения признают разумными.

 

Люди приспосабливаются и к самой организации, и к способам оценки своей деятельности. Стоит сделать какой-либо показатель основанием для управленческих решений, как участники начинают учитывать его в своём поведении. Показатель теперь влияет на происходящее, которое должен был всего лишь отражать.

 

Возникает замкнутый процесс. Система создаёт способ наблюдения за собой. Наблюдение меняет поведение людей. Их поведение меняет систему, которую продолжают оценивать прежними средствами.

 

Поэтому проблема руководителя глубже обычного недостатка информации. Его представления о системе тоже сформированы её устройством. Полностью выйти за её пределы и посмотреть на происходящее со стороны он не может. Даже инструменты, которыми он пытается что-либо изменить, возникли в результате предшествующего развития той же системы.

Это особый механизм сохранения неисправности посредством успешного ремонта. Со временем такая компенсация превращается в постоянную функцию. Возникают дополнительные обязанности, неформальные договорённости, новые процедуры. Другие участники начинают рассчитывать на их существование, перестраивают собственную деятельность с их учётом. Теперь исчезновение компенсирующего механизма само становится проблемой.

 

Временная заплатка превращается в элемент конструкции, от которого зависят другие элементы.

 

Если её убрать, система может начать работать хуже. Возникает впечатление, что заплатка необходима и без неё механизм вообще не способен существовать. Хотя в действительности она была необходима лишь для сохранения конкретного, исторически сложившегося устройства.

 

Условие сохранения существующего порядка начинает восприниматься как условие существования системы вообще.

 

И это касается не только отдельных процедур. Целые организации, профессии, способы управления и распределения ответственности могут возникать для компенсации недостатков других элементов. Затем эти компенсирующие структуры обрастают собственными зависимостями, интересами, правилами и потребностями. Они тоже начинают требовать обслуживания.

 

Есть мысль про то, что главное – это кадры. Но это справедливо для какой-то кризисной или просто новой системы, где не обойтись без костылей. Далее приоритетом должна стать структура, а не личные качества конкретных участников. Это – еще одно проявление того, что не бывает ничего перманентно эффективного.

 

Каждое решение не только устраняет какую-то проблему, но и создаёт новые условия существования и новые проблемы. Последующие решения принимаются уже внутри этих условий и могут дополнительно закреплять их.

 

Постепенно возникает система, в которой невозможно отделить основные механизмы от вспомогательных. То, что когда-то было временным обходным путём, становится главной дорогой. А то, что считалось основной конструкцией, может давно утратить своё назначение и продолжать существовать лишь благодаря связям с последующими переделками.

 

Но и это ещё не всё. Если определённые недостатки системы постоянно компенсируются людьми, сама система начинает формировать и отбирать людей, способных выполнять эту функцию. Например, если организация держится на неформальных переговорах, преимущество получают люди, умеющие договариваться. Если успех зависит от обхода бюрократических препятствий, приобретают ценность соответствующие навыки. Если работа требует постоянного устранения конфликтов, устойчивыми участниками становятся те, кто научился существовать в таких условиях.

 

Получается, что недостатки системы способны превращаться в устойчивые свойства людей, которые её составляют. Исторически возникшее противоречие формирует определённый способ поведения. Этот способ закрепляется как навык. Навык превращается в профессиональную норму. Норма начинает передаваться новым участникам. В какой-то момент никто уже не помнит, что она возникла как способ компенсации конкретного недостатка.

 

Более того, когда сама причина исчезает, сформированное поведение может сохраняться и воспроизводить условия, в которых оно прежде было необходимо. Например, организация может изменить правила распределения ответственности, но её работники продолжат действовать через привычные неформальные согласования. Они будут переносить старые способы взаимодействия на новую структуру. Постепенно вокруг этих способов снова возникнут соответствующие отношения, процедуры и зависимости.

 

Свойства системы могут сохраняться после исчезновения их материальных и формальных носителей. Поэтому иногда недостаточно устранить определённое правило, чтобы исчезло поведение, которое оно порождало. Если сохранились условия, при которых это поведение было полезным, люди могут самостоятельно воспроизвести его. А если привычное поведение уже закрепилось, оно само способно восстановить прежние отношения.

Самая интересная особенность этого механизма обнаруживается, если посмотреть на самих участников. Все тот же принцип работает не только на уровне системы, но и на уровне отдельного человека в его собственной жизни. Никто не может гарантированно стать эффективным и приспособленным навсегда. В любом случае придется меняться, даже после того, как получилось найти себе теплое место и обустроиться. Часто говорят, что капитал сам поддерживает себя, с ним проще быть эффективным, проще сохранять и преумножать свое богатство. Но что, если верно и обратное: если все меняется, то ресурсы должны сохраняться у тех, кто лучше умеет адаптироваться.

 

Представим человека, который приходит во власть. У него есть определённые цели, убеждения, представления о правильном устройстве общества. Но для реализации своих намерений ему необходимо действовать внутри уже существующей структуры. Он постепенно узнаёт, какие решения работают, какие вызывают сопротивление, с кем необходимо договариваться, какие ограничения нельзя нарушать без серьёзных последствий.

 

Так человек учится обращаться с машиной. Он, с одной стороны, просто приобретает новую информацию, а с другой - постепенно изменяются его навыки, привычки, способы мышления, представления о возможном и допустимом. То, что раньше казалось нелепым, теперь представляется необходимым. Какие-то решения, цели, мысли, убеждения перестают даже рассматриваться, потому что приобретённый опыт заранее подсказывает их бесперспективность. Другие становятся очевидными, хотя раньше человек никогда бы до них не додумался или, например, относился к ним негативно.

 

Система ограничивает действия человека, и при этом изменяет его самого, когда он живет и принимает решения внутри этих ограничений. Человек обучается.

 

При этом действует и отбор. Одни люди не способны приспособиться к существующему устройству и уходят. Другие остаются, но не получают влияния. Третьи приобретают необходимые навыки и продвигаются дальше. Поэтому наверху постепенно оказываются не случайные люди, а люди, прошедшие через определённую последовательность условий и испытаний. Их представления о реальности уже сформированы тем устройством, которым они теперь должны управлять.

 

Человек приходит управлять системой, но система ещё до этого формирует человека, который сможет ею управлять. Даже стремление изменить существующий порядок может быть результатом его собственного развития. Противоречия системы формируют опыт людей, сталкивающихся с ними. Этот опыт порождает определённые представления, знания и способы мышления. Из них возникают новые идеи.

 

И тут есть ещё более глубокий механизм.

 

Человек параллельно и одноверменно и приспосабливается к существующим недостаткам системы, иначинает компенсировать их собственными действиями. И постепенно сам становится частью механизма, обеспечивающего её работоспособность.

 

Допустим, в организации неправильно распределена ответственность между подразделениями. Из-за этого возникают постоянные конфликты, задержки, необходимость дополнительных согласований. Появляется способный руководитель, который учится устранять эти препятствия. Он договаривается, убеждает, контролирует, находит обходные решения. Благодаря его усилиям работа продолжается.

 

Снаружи кажется, что организация функционирует нормально. Но в действительности её устройство не позволяет выполнять необходимые задачи без личного участия конкретного человека с особенными качествами.

 

И здесь происходит любопытная инверсия. Чем лучше человек справляется с недостатками системы, тем меньше эти недостатки мешают ей существовать, его компетентность снижает непосредственную необходимость менять устройство организации. Более того, она скрывает саму проблему. Пока работа выполняется, руководство может не видеть, сколько дополнительных усилий необходимо для получения результата. Получается, что способность человека устранять последствия недостатка препятствует обнаружению его причины.