Рассказы | Двойное дно

Не девичье это дело, Нинка!
В 1946 году, в лесном краю, где пашню испокон веку готовили подсечным способом, девятнадцатилетняя Нина впервые в жизни не проснулась от петухов, а открыла глаза от тишины. Петуха не было. Ещё с осени его забрали в счёт налога, и с тех пор утро в их избе начиналось не с крика, а с осторожного звяканья ухвата, которым мать ворочала чугунки в печи.
Нина полежала ещё минуту, глядя в закопчённый потолок, где меж досок серела паутина, и спустила ноги на холодный пол. Тело ныло так, будто по нему всю ночь ездили телегой: вчера дотемна таскали с матерью сено с дальнего покоса, а потом толкли картошку для телят, месили квашню и стирали Витькины порты, потому что завтра ему было в чём-то бежать в школу. Нина натянула платье, накинула на плечи материн платок, тёплый от печного духа, и вышла в сени.
Корову звали Розка, и она была единственным существом в доме, искренне радовавшимся возвращению Нины. Розка тыкалась тёплым носом в плечо, переступала ногами, вздыхала так тяжело, будто тоже устала жить. Нина подставила подойник, села на низенькую скамеечку и принялась доить — привычно, ровно, думая о своём. О том, что весна нынче поздняя, что снег сошёл только в начале мая, что земля под огородом ещё не просохла и копать будет тяжело. О том, что у Витьки опять прорвались лапти, и надо бы вечером подшить, да только когда?
— Нинка! — донеслось из избы. — Ты там уснула, что ли? Печь стынет!
— Иду, мам, — отозвалась Нина и подхватила подойник.
Мать стояла у печи, повязанная тёмным платком, сухая, прямая, как палка, и смотрела на Нину так, будто та опоздала на целый день. Прасковья никогда не ругалась и не кричала — она просто смотрела так, что под этим взглядом хотелось немедленно исчезнуть, испариться, провалиться. Нина поставила молоко на стол, подхватила топор, лежавший у порога, и вышла на двор — точить. У крыльца, на бревне, стояло точило, выщербленное временем и множеством рук. Нина крутила ручку, водила лезвием по камню, и в такт этому шороху думала одну и ту же думу, что уже много дней не давала ей покоя.

17 копеек
В 1924 году весна на реке началась с крика — не с птичьего, а с человеческого: у запаней, где сбивали дрова в плоты, набирали кладчиц, и голос приказчика разносился над водой так, что его слышали на другом берегу.
Тася услышала этот крик из своей избы — вернее, из того, что от неё осталось: печь ещё держала тепло, крыша в двух местах просела, окно затянуто бычьим пузырём, потому что стекло вылетело ещё в позапрошлую зиму и вставить новое было не на что. Она вышла на крыльцо, вытерла руки о передник, посмотрела на реку. По воде, связанные толстыми снастями, плыли брёвна, и мужики на плотах махали баграми. У запаней уже толпился народ.
— Гриша, — сказала она в сени. — Ты кашу доешь, я вернусь скоро.
Гриша не ответил — сопел, возился с ложкой. Ему шёл одиннадцатый год, и он уже понимал больше, чем она хотела бы. Когда она уходила, он всегда смотрел ей в спину так, будто она уходила навсегда.
До пристани было с полверсты. Тася шла быстро, привычно обходя лужи, и в голове у неё стучало одно и то же: хлеб кончился вчера, осталась горсть крупы, а до осени ещё жить да жить. Когда по реке пошла весть, что набирают кладчиц, она не раздумывала ни минуты. Платили семнадцать копеек в день — деньги смешные, но и они были спасением. На эти семнадцать копеек можно было купить фунт хлеба и кринку молока. А если повезёт и работа продлится полтора месяца — глядишь, и до лета дотянет.
У запаней пахло мокрым деревом, смолой и речной водой. Дрова стояли такой плотной стеной, что через реку можно было перейти, как по мосту, — Тася видела, как мальчишки бегали по брёвнам, и у неё замирало сердце. Мужики с баграми покрикивали, бабы с носилками сновали туда-сюда, и над всем этим стоял такой шум и гам, что хоть уши затыкай. Приказчик — крупный мужик в картузе, с седой бородой, — оглядел толпу и ткнул пальцем в Тасю:
— Ты. Носилки вон, бери. Небось не надорвёшься.
Она взяла носилки — две палки с дощатым дном — и в первый раз в жизни подняла на них поленья. Спина отозвалась сразу, но Тася стиснула зубы и пошла. К обеду руки не разгибались, к вечеру она уже не чувствовала ни рук, ни ног, но когда приказчик отсчитал ей семнадцать копеек — медяками, в ладонь, — она зажала их в кулаке и пошла домой, и по дороге ей хотелось петь.
Дома Гриша ждал её на крыльце. Увидел — и сразу к ней, ткнулся головой в бок.
— Я есть хочу, — сказал он тихо.
— Сейчас, милый, сейчас, — она разжала кулак, посмотрела на медяки. — Сейчас кашу сварим. Настоящую.

Я вернусь и детей заберу
В 1910 году, в самом начале августа, когда хлеба уже наливались тяжестью и бабы начинали поговаривать о скорой жатве, Минодора — для всех просто Милка — возвращалась из уездной больницы домой. Три недели она пролежала там после того, как муж её, Егор, избил её так, что она не могла ни встать, ни вздохнуть полной грудью. Три недели она смотрела в белёный потолок палаты, слушала, как за окном громыхают телеги, и думала одну и ту же думу: что ждёт её дома. И не находила ответа, который бы её успокоил.
Она шла по единственной улице села, прихрамывая на левую ногу — та ещё не отошла после побоев, — и несла узелок с больничной рубахой да пустой бутылкой из-под касторки. Солнце стояло высоко, пахло пылью и нагретым деревом. У колодца две бабы набирали воду и, увидев её, разом замолчали. Одна, тётка Дарья, отвернулась и стала крутить ворот так усердно, будто от этого зависела её жизнь. Другая, молодая солдатка, посмотрела с жалостью — и тут же опустила глаза в ведро. Милка не осудила их. Она знала, что говорят за спиной: «Сама виновата, не перечила бы — цела была бы». Знала и то, что говорят другое: «Бедная баба, пропадает ни за грош». Обе правды жили в селе рядом, как две собаки на одной цепи, и обе были ей одинаково горьки.
До калитки своего дома она дошла, считая шаги. Тридцать два шага от колодца. Она всегда считала — с той самой поры, как Егор охладел к ней. Домой её не тянуло. По числу шагов она будто мерила, сколько ещё осталось до того, что её ждёт. Иногда ей хотелось, чтобы шагов было больше, — так страшно было входить. Сегодня она насчитала тридцать два и остановилась, держась за столб.
Двор был пуст. Калитка висела на боку, на одной петле. На крыльце — битое стекло, черепок от кринки, куриный помёт. Дверь в сени приоткрыта, и оттуда тянуло холодом и сыростью, как из погреба. Милка толкнула дверь плечом и вошла.
В доме было темно и пусто. Печь холодная, заслонка снята и прислонена к стене. На столе — объедки, луковая шелуха, перевёрнутая крынка. По полу разбросана солома. И тишина — такая, что слышно, как муха бьётся о стекло.
— Настя? — позвала Милка, и голос её прозвучал хрипло, будто она давно молчала. — Настенька?
Из-за печи, из-за занавески, вышла старшая дочь.

Я не прошу милости, я прошу права работать!
В конце сентября 1904 года Мария стояла перед столом писаря в паспортном правлении уездного городка, и бумага в её руках мелко подрагивала оттого, что она держала её слишком крепко.
— Отказано, — сказал писарь, не поднимая близоруких глаз. — Муж твой, Гаврила, подал встречное заявление. Не желает, чтобы тебе вид на жительство выдавали. А по закону — покуда он не изъявил согласия, мы не вправе.
Мария не шелохнулась. Только пальцы крепче сжали край прошения, и на бумаге остались тёмные пятна — она шла сюда через базарную площадь, где грязь стояла по щиколотку, и руки у неё были в глине и золе.
— Я год как от него ушла, — сказала она тихо, но так, что писарь всё-таки поднял голову. — Год сама себя кормлю. Ни копейки от него не видела. Он на родине пьёт, хозяйство запустил, а мне теперь и работать нельзя?
Писарь — сухонький, с чернильными пальцами и впалыми щеками — вздохнул и отложил перо.
— Не ко мне вопрос, милая. Закон.
— А год назад вы мне паспорт выдали, — напомнила Мария. — В конце сентября, аккурат год назад. Выдали, потому что он заявления не подавал. А теперь, значит, подал — и всё, я никто?
Писарь — его звали Аким — снова вздохнул и посмотрел на неё внимательнее. Перед ним стояла женщина в простом тёмном платье, в платке, повязанном низко, по-деревенски, и с прядью седых волос у виска, хотя лицо у неё было ещё молодое. Руки — натруженные, красные от стирки. Держалась она прямо, не суетилась. И это почему-то задело Акима сильнее любых слёз.
— Подожди тут, — сказал он и скрылся за дверью с табличкой «Присутствие».

Я не скотина тебе, Егор!
В конце зимы, когда метели уже выли последнюю свою песню, а по утрам снег становился колким и зернистым, в волостное село приехал мужик свататься. Аграфена в ту пору жила в услужении у лавочника, мыла полы, доила корову, таскала воду — за харчи да обноски. Сирота, ни кола ни двора, ни родни за спиной. Всё, что имела, — узелок с двумя сменами белья да медный крестик на шнурке.
Мужика звали Егор. Сутулый, борода с проседью, глаза исподлобья — тяжёлые, как сырая земля. С ним приехали двое соседей, мужики степенные, в тулупах, и в один голос подтверждали: дом у Егора крепкий, лошадь добрая, корова с телком, хозяйство справное. Аграфена слушала и не верила своему счастью. Двадцать четыре года по чужим людям, по чужим углам — и вот, наконец, свой дом. Своя печка. Свой кусок хлеба, который никто не бросит ей, как собаке.
Свадьбу играли быстро, без родни — у неё родни не было, а его гости приехали на трёх подводах, пили самогон, орали песни, и Аграфена впервые за долгое время почувствовала себя не одной. Ей казалось, что начинается другая жизнь. Что теперь будет тепло. Что будет по-человечески.
В деревню Егора они приехали на второй день. Аграфена шла по улице, глядела на избы, на дым из труб, на баб у колодца — и улыбалась. А потом Егор свернул в проулок, и улыбка с её лица сползла.
Изба стояла вросшая в землю, с перекошенной крышей, с окнами, затянутыми бычьим пузырём. Ограды не было — одни жерди, покосившиеся набок. Ни телеги, ни саней, ни поленницы. Только куча гнилой соломы под навесом да куры, тощие, как осенние мухи, копошились в навозе...

Беседы
В конце сентября в избе Марфы, родной тётки Аксиньи, собралась молодёжь на первую осеннюю беседу. Аксинья пришла позже всех — нарочно, чтобы не сидеть в углу одной, пока девки перешёптываются, а парни делают вид, что не замечают. Она сняла с плеч тёплый платок, распустила тяжёлую косу и села на лавку у окна, положив на колени руки. За окном смеркалось, в стекле отражалось её собственное бледное лицо, и она старалась не смотреть на него. В печи гудели дрова, Марфа разливала по кружкам горячий взвар из сушёных яблок и моркови, и по избе плыл сладковатый запах сушеных яблок, смешанный с ароматом овчинных шуб и дёгтя от сапог. Парни стояли у порога, пересмеиваясь, девки сидели вдоль стен, и в этом гуле голосов, в этом тёплом, живом хаосе Аксинья чувствовала себя чужой, как никогда. Прохор вошёл последним — широкий, румяный с мороза, в новой суконной поддёвке, с гармошкой на ремне. Он глянул на неё через всю избу, и в этом взгляде было столько самоуверенной насмешки, что у неё похолодели пальцы. Он двинулся к ней, не спеша, раздвигая народ, как ледокол, и остановился, широко расставив ноги. «Ну что, Аксиньюшка, — сказал он громко, так, чтобы слышали все, — не передумала? Али всё ещё гордая?» Изба притихла. Девки вытянули шеи, парни заулыбались. Аксинья подняла на него глаза — светлые, почти бесцветные, как первый снег, — и ответила тихо, но так, что услышали даже в дальнем углу: «Не передумала, Прохор. И не передумаю». Тогда он рассмеялся — громко, с обидой, которую сам от себя прятал, — и сказал через плечо своим дружкам: «Ну, погоди, гордячка. Будешь и ты у меня на коленях». И с этого вечера началось.
Беседы в этой деревне были не просто гуляньем — они были всей жизнью молодёжи с середины сентября до самого Великого поста. Каждый вечер, кроме постов и воскресений, парни и девушки собирались в какой-нибудь просторной избе, и хозяйка Марфа с каждой беседующей пары брала по копейке на свечи и дрова. Платили парни. Девки приходили с прялками или шитьём, но работали только те, кого не выбрали, — а выбранные сидели на коленях у своих кавалеров, и это считалось не развратом, а порядком. Того, кто не беседовал, осмеивали. Девушку, которую никто не приглашал, жалели в лицо и презирали за спиной. Аксинья знала это с детства — и всё равно отказала Прохору. Не потому, что он был плох: первый силач, первый песенник, первый гармонист, на него заглядывались все девки от мала до велика. Просто в тот вечер, когда он впервые подошёл к ней год назад, на Покров, и взял за руку так, что хрустнули пальцы, она вдруг увидела в его глазах не любовь, а жадность — как у кота, что тащит со стола кусок, не потому что голоден, а потому что чужое. И она не встала. Он тогда опешил, потом разозлился, потом стал смеяться — и с тех пор не оставлял её в покое: то подсаживался на лавку рядом, то норовил ущипнуть, то пел частушки про гордых девок, что остаются в девках до седых волос. Она терпела. А нынче открыла свой отказ при всех — и тем подписала себе приговор.