Рассказы | Двойное дно

Я вернусь и детей заберу
В 1910 году, в самом начале августа, когда хлеба уже наливались тяжестью и бабы начинали поговаривать о скорой жатве, Минодора — для всех просто Милка — возвращалась из уездной больницы домой. Три недели она пролежала там после того, как муж её, Егор, избил её так, что она не могла ни встать, ни вздохнуть полной грудью. Три недели она смотрела в белёный потолок палаты, слушала, как за окном громыхают телеги, и думала одну и ту же думу: что ждёт её дома. И не находила ответа, который бы её успокоил.
Она шла по единственной улице села, прихрамывая на левую ногу — та ещё не отошла после побоев, — и несла узелок с больничной рубахой да пустой бутылкой из-под касторки. Солнце стояло высоко, пахло пылью и нагретым деревом. У колодца две бабы набирали воду и, увидев её, разом замолчали. Одна, тётка Дарья, отвернулась и стала крутить ворот так усердно, будто от этого зависела её жизнь. Другая, молодая солдатка, посмотрела с жалостью — и тут же опустила глаза в ведро. Милка не осудила их. Она знала, что говорят за спиной: «Сама виновата, не перечила бы — цела была бы». Знала и то, что говорят другое: «Бедная баба, пропадает ни за грош». Обе правды жили в селе рядом, как две собаки на одной цепи, и обе были ей одинаково горьки.
До калитки своего дома она дошла, считая шаги. Тридцать два шага от колодца. Она всегда считала — с той самой поры, как Егор охладел к ней. Домой её не тянуло. По числу шагов она будто мерила, сколько ещё осталось до того, что её ждёт. Иногда ей хотелось, чтобы шагов было больше, — так страшно было входить. Сегодня она насчитала тридцать два и остановилась, держась за столб.
Двор был пуст. Калитка висела на боку, на одной петле. На крыльце — битое стекло, черепок от кринки, куриный помёт. Дверь в сени приоткрыта, и оттуда тянуло холодом и сыростью, как из погреба. Милка толкнула дверь плечом и вошла.
В доме было темно и пусто. Печь холодная, заслонка снята и прислонена к стене. На столе — объедки, луковая шелуха, перевёрнутая крынка. По полу разбросана солома. И тишина — такая, что слышно, как муха бьётся о стекло.
— Настя? — позвала Милка, и голос её прозвучал хрипло, будто она давно молчала. — Настенька?
Из-за печи, из-за занавески, вышла старшая дочь.

Я не прошу милости, я прошу права работать!
В конце сентября 1904 года Мария стояла перед столом писаря в паспортном правлении уездного городка, и бумага в её руках мелко подрагивала оттого, что она держала её слишком крепко.
— Отказано, — сказал писарь, не поднимая близоруких глаз. — Муж твой, Гаврила, подал встречное заявление. Не желает, чтобы тебе вид на жительство выдавали. А по закону — покуда он не изъявил согласия, мы не вправе.
Мария не шелохнулась. Только пальцы крепче сжали край прошения, и на бумаге остались тёмные пятна — она шла сюда через базарную площадь, где грязь стояла по щиколотку, и руки у неё были в глине и золе.
— Я год как от него ушла, — сказала она тихо, но так, что писарь всё-таки поднял голову. — Год сама себя кормлю. Ни копейки от него не видела. Он на родине пьёт, хозяйство запустил, а мне теперь и работать нельзя?
Писарь — сухонький, с чернильными пальцами и впалыми щеками — вздохнул и отложил перо.
— Не ко мне вопрос, милая. Закон.
— А год назад вы мне паспорт выдали, — напомнила Мария. — В конце сентября, аккурат год назад. Выдали, потому что он заявления не подавал. А теперь, значит, подал — и всё, я никто?
Писарь — его звали Аким — снова вздохнул и посмотрел на неё внимательнее. Перед ним стояла женщина в простом тёмном платье, в платке, повязанном низко, по-деревенски, и с прядью седых волос у виска, хотя лицо у неё было ещё молодое. Руки — натруженные, красные от стирки. Держалась она прямо, не суетилась. И это почему-то задело Акима сильнее любых слёз.
— Подожди тут, — сказал он и скрылся за дверью с табличкой «Присутствие».

Я не скотина тебе, Егор!
В конце зимы, когда метели уже выли последнюю свою песню, а по утрам снег становился колким и зернистым, в волостное село приехал мужик свататься. Аграфена в ту пору жила в услужении у лавочника, мыла полы, доила корову, таскала воду — за харчи да обноски. Сирота, ни кола ни двора, ни родни за спиной. Всё, что имела, — узелок с двумя сменами белья да медный крестик на шнурке.
Мужика звали Егор. Сутулый, борода с проседью, глаза исподлобья — тяжёлые, как сырая земля. С ним приехали двое соседей, мужики степенные, в тулупах, и в один голос подтверждали: дом у Егора крепкий, лошадь добрая, корова с телком, хозяйство справное. Аграфена слушала и не верила своему счастью. Двадцать четыре года по чужим людям, по чужим углам — и вот, наконец, свой дом. Своя печка. Свой кусок хлеба, который никто не бросит ей, как собаке.
Свадьбу играли быстро, без родни — у неё родни не было, а его гости приехали на трёх подводах, пили самогон, орали песни, и Аграфена впервые за долгое время почувствовала себя не одной. Ей казалось, что начинается другая жизнь. Что теперь будет тепло. Что будет по-человечески.
В деревню Егора они приехали на второй день. Аграфена шла по улице, глядела на избы, на дым из труб, на баб у колодца — и улыбалась. А потом Егор свернул в проулок, и улыбка с её лица сползла.
Изба стояла вросшая в землю, с перекошенной крышей, с окнами, затянутыми бычьим пузырём. Ограды не было — одни жерди, покосившиеся набок. Ни телеги, ни саней, ни поленницы. Только куча гнилой соломы под навесом да куры, тощие, как осенние мухи, копошились в навозе...

Беседы
В конце сентября в избе Марфы, родной тётки Аксиньи, собралась молодёжь на первую осеннюю беседу. Аксинья пришла позже всех — нарочно, чтобы не сидеть в углу одной, пока девки перешёптываются, а парни делают вид, что не замечают. Она сняла с плеч тёплый платок, распустила тяжёлую косу и села на лавку у окна, положив на колени руки. За окном смеркалось, в стекле отражалось её собственное бледное лицо, и она старалась не смотреть на него. В печи гудели дрова, Марфа разливала по кружкам горячий взвар из сушёных яблок и моркови, и по избе плыл сладковатый запах сушеных яблок, смешанный с ароматом овчинных шуб и дёгтя от сапог. Парни стояли у порога, пересмеиваясь, девки сидели вдоль стен, и в этом гуле голосов, в этом тёплом, живом хаосе Аксинья чувствовала себя чужой, как никогда. Прохор вошёл последним — широкий, румяный с мороза, в новой суконной поддёвке, с гармошкой на ремне. Он глянул на неё через всю избу, и в этом взгляде было столько самоуверенной насмешки, что у неё похолодели пальцы. Он двинулся к ней, не спеша, раздвигая народ, как ледокол, и остановился, широко расставив ноги. «Ну что, Аксиньюшка, — сказал он громко, так, чтобы слышали все, — не передумала? Али всё ещё гордая?» Изба притихла. Девки вытянули шеи, парни заулыбались. Аксинья подняла на него глаза — светлые, почти бесцветные, как первый снег, — и ответила тихо, но так, что услышали даже в дальнем углу: «Не передумала, Прохор. И не передумаю». Тогда он рассмеялся — громко, с обидой, которую сам от себя прятал, — и сказал через плечо своим дружкам: «Ну, погоди, гордячка. Будешь и ты у меня на коленях». И с этого вечера началось.
Беседы в этой деревне были не просто гуляньем — они были всей жизнью молодёжи с середины сентября до самого Великого поста. Каждый вечер, кроме постов и воскресений, парни и девушки собирались в какой-нибудь просторной избе, и хозяйка Марфа с каждой беседующей пары брала по копейке на свечи и дрова. Платили парни. Девки приходили с прялками или шитьём, но работали только те, кого не выбрали, — а выбранные сидели на коленях у своих кавалеров, и это считалось не развратом, а порядком. Того, кто не беседовал, осмеивали. Девушку, которую никто не приглашал, жалели в лицо и презирали за спиной. Аксинья знала это с детства — и всё равно отказала Прохору. Не потому, что он был плох: первый силач, первый песенник, первый гармонист, на него заглядывались все девки от мала до велика. Просто в тот вечер, когда он впервые подошёл к ней год назад, на Покров, и взял за руку так, что хрустнули пальцы, она вдруг увидела в его глазах не любовь, а жадность — как у кота, что тащит со стола кусок, не потому что голоден, а потому что чужое. И она не встала. Он тогда опешил, потом разозлился, потом стал смеяться — и с тех пор не оставлял её в покое: то подсаживался на лавку рядом, то норовил ущипнуть, то пел частушки про гордых девок, что остаются в девках до седых волос. Она терпела. А нынче открыла свой отказ при всех — и тем подписала себе приговор.

На чужой стороне
В 1951 году, поздней осенью, Марья ушла за границу.
Граница та проходила по ту сторону дальней деревни — старая граница, ещё с довоенных времён. Там, на кордоне, документы проверяли, спрашивали: что везёшь, что в повозке. Сильно боялись, не везёт ли кто водки. А Марья вышла замуж в семнадцати верстах от той границы, в чужом селении, за тамошнего парня, за своего, но чужого. Для местных все, кто за границей, были чужаки, хоть и говорили почти так же, и пели похоже, и верили, казалось, в то же самое.
Анна была младше её на два с половиной года. Ей тогда шёл семнадцатый, а Марье уже сравнялось девятнадцать с половиной. И когда Марья объявила, что выходит за Ивана, вся родня поднялась, будто пожар случился. Матушка плакала в голос, тётка Аксинья причитала: «Зачем выходишь за границу, зачем в чужое селение идёшь? Возьмут и сюда, на свою сторону, неужто мало наших парней?» Отец молчал, только курил самокрутку за самокруткой да глядел в пол. А Марья стояла посреди избы — высокая, статная, с тёмной косой, перекинутой через плечо, — и говорила одно: «Всё равно я пойду за него».
Она была своевольная. Всегда такой была. Ещё девчонкой, бывало, полезет на самую высокую берёзу за гнездом — аж дух захватывает, — и не слезет, пока своё не возьмёт. Матушка её ругала, а отец посмеивался: «Вся в меня». Хотя куда там — отец был мягкий, податливый, а Марья — кремень.
Помнила Анна тот осенний праздник. У них в селе гулянье было — Престол, как говорили. Со всей округи съехались, и из-за границы пришли парни. Тамошние, чужие. Они к ним ходили на праздники, а свои туда — мало, разве что кто по работе. Боялись туда ходить: граница, документы, разговоры. А чужаки к ним ходили смело.
Иван пришёл с двумя товарищами. Широкоплечий, русый, с обветренным и загорелым лицом — сразу видно, работящий. Он танцевал с Марьей весь вечер. А она — раскрасневшаяся, глаза горят, коса растрепалась. Анна стояла у стены и смотрела. Ей было и радостно за сестру, и обидно: вот та уже взрослая, уже замуж собирается, а она всё ещё девчонка, которую за стол не сажают с гостями.
Через неделю после праздника Иван приехал сватать. Не в тот же день — тогда такого обычая не было. Приехал осенью, когда уже и снег выпал, и земля замёрзла. Они приехали на телеге, на лошади. Зашли в дом как обычно: «Добрый день, добрый день!» — приговаривают. А Марья выскользнула из избы — договорились они заранее. Отец, узнав, в чём дело, сначала онемел, потом схватился за бутылку. Матушка заголосила. А Марья вернулась — спокойная, твёрдая, — и сказала: «Благословите, батюшка с матушкой. Я его люблю».
Что тут поделаешь? Собрали приданое — мамин сундук старый, кованый, одежды в нём было немало, ещё с довоенных времён копили. И повезли Марью за границу. На телеге, потому что санного пути ещё не было. Отец пьяный сидел на дровнях, песни пел и всё норовил свалиться. А дорога была такая, что ямы да коряги, — четырнадцать раз опрокинулись, пока до места доехали. Марья потом всю жизнь эту дорогу помнила. Говорила: «Как вспомню — так спину ломит».

Греби, Майя, греби!
В 1864 году, в самом начале мая, когда озёра только-только очистились ото льда и по утрам ещё серебрился иней на прошлогодней траве, в небольшом карельском селении, приткнувшемся между двух водоёмов, родилась девочка. Назвали её Майя. Мать, измученная и обессиленная, лежала на полатях и смотрела на новорождённую без радости — в семье уже было десять ртов, а тут одиннадцатый. Две коровы, огород, рыбная ловля на Ладоге, да тяжёлый крестьянский труд — вот и всё, чем располагала семья. Майя была девятой дочерью, были еще два парня. После неё родился ещё один сын, но прожил всего три года.
Она не помнила, как умирали старшие сёстры. Просто однажды их не стало — сначала одна, потом другая, потом третья. В доме не голосили, не причитали, не устраивали пышных похорон. На кладбище за околицей ставили простой деревянный крест, мать вытирала глаза уголком платка и возвращалась к печи. Смерть в те годы ходила по деревням запросто, как соседка — заглядывала в каждый дом, забирала кого постарше, кого помоложе. Майя росла среди этого тихого умирания и научилась одному: пока ты дышишь, надо работать. Плакать — после.
Отец её был мужик крепкий, ладный. Зимой уходил на лесозаготовки, летом рыбачил, осенью чинил сети, плёл корзины. Но годам к сорока с ним начало твориться что-то странное. Сначала он стал заговариваться — то назовёт Майю именем умершей сестры, то начнёт искать во дворе вещи, которых никогда не было. Потом стал кричать по ночам. Крик был страшный, звериный, от него просыпались соседи, а дети забивались в угол и сидели там до рассвета, боясь пошевелиться. Мать сначала думала — пройдёт. Поила его травами, водила к знахарке в соседнее село. Но знахарка только головой качала: «Не моё это, милая. Не моё. Бес в него вселился.» Через год отец совсем потерял рассудок. Он начал бить детей — сначала старших, потом всех подряд. Мать пыталась заслонять, получала сама. Соседи советовали отвезти его в больницу, в дальний город, за сто вёрст. Но мать не соглашалась. «Как же я его отдам? Он же отец. Он же не всегда такой был». И тогда семья сделала то, что делали в те годы многие: отцу сколотили отдельную каморку в сенях, прорезали маленькое окошко, поставили топчан, приносили еду в глиняной плошке. Он жил там два года. Кричал, бился о стены, просил воды, звал по именам умерших детей. Майя носила ему еду и старалась не смотреть в глаза. Когда он умер, в доме стало тише и легче...