Шурка Орлов

Атака на Санкт‑Петербург и Ленинградскую область продолжается. Подводить итоги пока рано — грохот не стихает ни на минуту. В какой‑то момент, когда рядом что‑то сбили, я даже вилку выронил — пришлось собирать макароны с пола. Жужжание раздавалось совсем близко, и я невольно упрашивал высшие силы, чтобы сбивали не над моим домом. Кажется, они сжалились: следующий мощный хлопок прогремел где‑то севернее.

Кстати, не знаю, что за двигатели там были, но параллельно с гулом мотора в доме вдруг заморгал свет. Как только звук начал удаляться, освещение постепенно пришло в норму. Для меня это так и осталось загадкой.

Сейчас известна следующая картина: в Санкт‑Петербурге горит порт, под ударом оказался дата‑центр VK, повреждена подстанция — из‑за этого часть города осталась без электричества. Сообщается о попадании в мост. Обломки падают в разных местах: на парковках в Санкт‑Петербурге, в Низино (Ломоносовский район). Зафиксированы случаи падения обломков на частный дом в районе Кировска и на многоквартирный дом во Всеволожске. Из‑за повреждений линий электропередач наблюдаются короткие перебои с подачей электроэнергии. О пострадавших на данный момент не сообщается.

По данным губернатора области, сбито уже 95 объектов, однако отбоя воздушной опасности пока не объявлено — работу ПВО слышно до сих пор.

Сегодня юго‑западный ветер принёс стаю перелётных птиц в виде БПЛА — по предварительным оценкам, их более 500, летят со стороны Украины. Из официальных источников стало известно, что половину стаи уже сбили. Если смотреть прогноз погоды, становится понятно: птицы выбирают именно такое направление ветра — попутный поток заметно увеличивает дальность их полёта.

Признаюсь честно: я не хотел возвращаться к этой теме. Но вчерашняя дискуссия в комментариях всё-таки подтолкнула меня снова над ней поразмышлять. Заранее прошу прощения, если мои слова кого-то заденут или вызовут тяжёлые чувства.

Начну с главного: в прошлом посте я не оправдывал насильников и не обвинял жертву — хотя именно так это прочли некоторые читатели. Для меня всё предельно ясно: жертва остаётся жертвой, а преступник — преступником. И всё же, простите, как мужчина, я пытаюсь осмыслить одну вещь и не нахожу ей объяснения: как вообще возможно ор@льное изн@силование? Речь ведь о части тела, которую каждый мужчина бережёт и лелеет. Чтобы сделать такое, нужно обладать какой-то пугающей, почти безумной смелостью. Засунуть в капкан самую любимую часть тела и быть уверенным , что капкан не захлопнется. А с другой стороны — какой должна быть девушка, чтобы не воспользоваться единственной возможностью защититься и стиснуть челюсти? Я понимаю, что страх способен парализовать, но эта мысль всё равно не даёт мне покоя. Признаю: я не специалист в этой теме и впервые столкнулся с такой формулировкой — и она меня буквально встряхнула.

Дальше. Когда я говорил, что девочка сама пошла туда, я не пытался её обвинить. Я лишь предположил, что она, скорее всего, знала, куда идёт. И, возможно — пусть это звучит жёстко, — догадывалась, к чему всё может привести.

Ещё один момент — про видео. Именно из-за него родители вообще узнали о случившемся. Не будь этой записи, исход, скорее всего, был бы совсем другим. В каком-то смысле подростки стали заложниками прогресса: то, что раньше оставалось в четырёх стенах, теперь фиксируется и живёт своей жизнью.

А теперь попробую посмотреть на ситуацию с другой стороны. Давайте на минуту отложим в сторону все формальные и бюрократические рамки. (В первую очередь про возраст согласия) Девочке 14, мальчикам — 15 и 16. Может ли быть так, что всё происходило по взаимному согласию? Вспомните своё окружение в те годы — наверняка у каждого найдётся один-два примера ровесников, которые начали половую жизнь очень рано. Кто-то даже родил в 16 лет. И если беременность длится девять месяцев, значит, начало было как минимум в 15. По закону отец преступник. Это не оправдание, а просто взгляд на реальность.

Сейчас вся логика, по которой мальчиков считают преступниками, строится вокруг одного факта: отец написал заявление, узнав про видео. Скорее всего, он его ещё и увидел. Я этого ролика не видел — к счастью или к сожалению, не знаю, — поэтому не берусь судить. Но допускаю, что и позиция взрослых, и то, как девочка объяснила ситуацию родителям, могут быть лишь одной стороной правды. Почему мы так уверенно принимаем за истину только её?

У меня две дочери, старшей сейчас 13. И я честно не знаю, как повёл бы себя в похожей ситуации. Сумел бы сохранить холодную голову и объективность? При всей нашей открытости в семье я не уверен, что дочь смогла бы говорить на такие темы без стеснения и страха. Да, мне страшно представлять, что однажды придётся столкнуться с такой болью и разбираться в чужих мемах, чужих записях, чужих словах. Я надеюсь на благоразумие детей, но прекрасно понимаю: я вижу лишь малую часть того, что происходит в их жизни за пределами дома. Какие мысли крутятся у них в голове — мне не дано знать.

Поэтому я и предлагаю просто поразмышлять — без готовых ответов. Вспомнить себя в 15 лет: какие желания тогда казались самыми сильными, какие поступки выглядели нормой. Вспомнить ребят из класса и со двора. А потом мысленно перенести эту картину в сегодняшний день — и представить: что, если бы в наши 15 у каждого в кармане была камера, способная в секунду разнести любой момент по сети? Как это изменило бы наши решения, наши страхи и нашу смелость?

Я рассуждаю не на пустом месте. Я был свидетелем случая, когда осудили пьяного мужчину только потому, что подростки его достали и спровоцировали снять брюки и показать, чем обрезанный член отличается от необрезанного. Девочка сделала фото. В тот же вечер родители увидели фото и написали заявление. Уголовное дело. Мужчина в тюрьме. Но история заканчивается тем, что семье девочки пришлось сменить место жительства — окружающие полностью встали на сторону осуждённого. Нашлись свидетели, как подростки его задирали и провоцировали. Собирали подписи в его защиту. Но одно фото оказалось более веским доказательством для следствия и суда, чем показания очевидцев.

Поэтому видео и фото — страшная вещь. Они способны разрушить судьбу — причём с любой стороны.

Я не берусь утверждать, что в материале о Тосненском районе кто-то виноват, а кто-то нет. У меня есть только сухие пресс-релизы. Но у меня как у журналиста есть вопросы — и к девочке, и к мальчикам, и к родителям. И главный из них: как нам отличить реальное насилие от подростковой драмы, которая вышла из-под контроля, — в мире, где у каждого в кармане камера, а у каждого слова есть потенциальное доказательство?

Я хотел бы обсудить с вами тему подросткового сексуального насилия и того, что можно считать таковым.

Сейчас я пишу информационную статью на эту тему, но мне трудно подобрать подходящие слова.

Что известно из сухих пресс-релизов Следственного комитета. Факты такие: 15-летний подросток завёл 14-летнюю девочку в заброшенный дом, под психологическим давлением совершил над ней оральный акт и запугал — она молчала. Через три дня 16-летний заманил её туда же, сказав, что младший хочет извиниться. Когда акт начался, старший ворвался, снимал происходящее на телефон и начал шантажировать девочку распространением видео. В итоге оба насиловали её по очереди. Отец узнал о случившемся из слухов — не от дочери — и обратился в полицию. Родители обвиняемых пытались договориться с семьёй девочки, чтобы замять дело. Уголовное дело всё же возбудили.

На этом факты заканчиваются — и начинаются вопросы.

Я сразу оговорюсь: я не знаю подробностей этого конкретного дела. У меня нет доступа ни к материалам следствия, ни к показаниям участников. Но как автор, пишущий об этом случае, я задаюсь вопросами — и к девочке, и к мальчикам, и к родителям. Если бы я писал художественное исследование, не знаю, куда бы меня завели размышления. Но это статья. Она должна быть сухой и опираться на факты. А иногда факты провоцируют размышления, которые неудобно высказывать вслух.

Возьмём для начала очевидное: они из общей компании. Следовательно, первый контакт мог быть по обоюдному согласию — по крайней мере, на уровне того, как подростки это согласие понимают. Здесь важно: с юридической точки зрения согласие 14-летней в России не имеет силы — возраст согласия 16 лет. Но в подростковой реальности граница между «хочу» и «меня заставили» может быть размытой, и версия девочки для родителей — не обязательно полная картина. Ребёнку, который оказался в такой ситуации, признаться родителям в добровольности практически невозможно: это потерять авторитет и навлечь наказание. Любой подросток в такой ситуации скорее скажет «меня заставили» — и неважно, была ли она инициатором или нет. Я не утверждаю, что так было в данном случае. Я говорю, что так устроена подростковая психология, и игнорировать это при анализе — значит видеть только один слой.

Второй эпизод. При определённых обстоятельствах он тоже мог не быть актом насилия в том виде, как мы его себе представляем. Но всё портит видео. И вот здесь начинается самое интересное.

Подростковая бравада — «посмотрите, вот что у меня было» — могла перерасти во что-то большее. Мои ровесники помнят комедию "Американский пирог" про сексуально озабоченных подростков, где тоже была веб-камера и трансляция через интернет. Только там комичность ситуации была в том, что герой оказался скорострелом и всё закончилось раньше, чем он успел надеть презерватив. Эта тема вечная. Мальчики хотят похвастаться, девочки — скрыть. Как шутил стендапер Орлов: мальчики хвастаются, что у них тысяча партнёрш, а у девочек — ни одного. И при этом всё происходит в маленьком посёлке, где все друг друга знают.

Когда мы росли, не было телефонов с камерами, а чтобы снять фото или видео, нужен был целый процесс. Поэтому всё сводилось к словам одних против слов других — и к слухам без доказательств. Сейчас мир устроен иначе: доказательства появляются раньше слухов. И я думаю, что если кто-то захочет похвастаться, у него в первую очередь попросят визуальные доказательства. Доказательства получены, любопытство друзей удовлетворено.

А потом появляются родители. Они видят сам факт. «Доча, а как это?» — задаётся вопросом нормальный родитель. И нормальная дочь, попавшая в такую ситуацию, скорее ответит: «меня заставили». Не обязательно потому, что это правда в юридическом смысле — а потому что любой другой ответ означает потерю лица перед семьёй.

мне не стыдно признаться, что он оказал влияние на моё становление как автора.

Сейчас стало модно ругать Солженицына — и это само по себе маркер времени. В школе мы проходили «Один день Ивана Денисовича», и тогда книга на меня не произвела впечатления. Позже, уже в более сознательном возрасте, я прочитал «В круге первом» — и именно эта вещь по-настоящему повлияла на меня как на писателя.

Помню одну сцену, которая тогда зацепила: студентки в общежитии, одна отрывается от книги и говорит подруге: «Не понимаю, почему в наших книгах пишут про страдание героев, а в западных — про путь наверх, про карьеру». Дословно цитату не вспомню, но сама эта мысль тогда во мне что-то сдвинула. С того момента я и стал писать про движение вперёд: пусть герой страдает и преодолевает препятствия, но в каждом моём произведении это путь из точки А в точку Б. Даже если речь о ведьме на метле, учёном, который ищет связь с внеземным разумом, или маньяке, совершающем преступления, — везде есть эта внутренняя траектория. И где-то в фундаменте этого движения лежит одна фраза, на которую я опираюсь ещё с тех самых пор: она из Солженицына, и я не стыжусь этого влияния.

Я никогда не был в тюрьме и надеюсь никогда там не оказаться. Но долгое время сцены допроса и задержания я строил, опираясь на Солженицына. Делал это иногда со стеснением, иногда с опаской, а порой и со стыдом: вдруг читатель поймёт, что я беру эти сцены из художественного текста, а личного опыта у меня нет. При этом ни у кого другого я не находил такой плотной фактуры — даже у писателей, которые сами прошли через лагеря. Сейчас мне на ум приходят рассказы Шаламова: в них предельно точно схвачен лагерный быт, мысли и состояние человека на грани, но для моих задач там не хватает именно «видимых» деталей. Мне нужна не только эмоция, но и кинематографичность: чтобы читатель не просто чувствовал, а видел происходящее. У Солженицына этой фактуры для глаз как раз много.

К своему стыду, «Архипелаг ГУЛАГ» я не читал до недавнего времени. Взял его после очередного жёсткого разноса — точнее, словесного поноса — и теперь не могу оторваться. Это по-настоящему гениальное художественное произведение. Да, оно опирается на факты, и судьбы других людей в нём нанизаны на судьбу самого автора, как бусы на нить. Да, отдельные цифры и обобщения выглядят преувеличенными — и я, опираясь на собственную семейную историю, могу это почувствовать. У меня были раскулаченные родственники: по маме — из купеческого рода, по папе — своя долгая семейная тайна. Случайно нашёлся документ, который многое объяснил: и нищету в деревне, и то, как прабабушку с прадедушкой переселяли из хорошего жилья в худшее, забирали скот. Но при этом ни вологодских купцов, ни псковских кулаков не высылали в Сибирь: одни остались на Вологодчине, другие — в Псковской области. Эта конкретика не отменяет масштаба трагедии, но показывает, как по-разному она проживалась в разных местах. Она говорит не в пользу Солженицина .

И да, я вижу, что Солженицын местами сильно обобщает, но воспринимаю это как художественный приём, а не как исторический документ. Пусть историки работают с архивами — а к литературе я хочу относиться как к литературе.

Это важно и для моего собственного письма. Иногда в основу сюжета ложится реальный случай: например, история про отрезанную голову, которую утром нашли на мусорном баке, рассказ о собутыльниках, зарезавших человека, и даже уголовное дело из архива 2002 года — всё это вместе станоаитсч частью одного произведения. Но вокруг реальной канвы всегда выстраивается художественное осмысление.

«Архипелаг ГУЛАГ» сам автор назвал художественным исследованием — не историческим и не научным. И мне кажется, именно так к нему и стоит относиться. Солженицын — великий писатель. Да, он местами преувеличивал, да, экспериментировал с языком. А меня, кстати, всегда цепляло, как он упорно пишет «девчонки» через «ё»: будто не просто букву ставит, а тянет язык за собой, делает его чуть другим. Кто-то на это морщится, а мне в этом слышится напор, авторская воля — и от этого его величие не становится меньше. И

У меня каждый день тысячи мыслей — о чём бы порассуждать. Так же, как сейчас: о женщинах, сериале или творчестве. Случайным образом выбрал творчество.

Я вот писал, писал и ни о чём не думал. Случайно нашёл нейросеть, анализирующую художественные тексты. Загрузил туда семь разных своих отрывков: сказку, эротику, научную фантастику, фэнтези, новый реализм и эссе. Нейросеть подумала и выдала ответ, после которого у меня начался творческий кризис и апатия.

Это мой, в общем, пересказ, что она мне ответила:

«Представленные фрагменты относятся к разным, непересекающимся жанрам. Можно предположить, что авторы у них разные. Но при более глубоком анализе можно сказать, что это либо продуманный заговор в современной литературе, либо автор у них один и тот же».

В пользу единого авторства нейросеть приводит такие примеры: везде эмоции не называются, а передаются телесно. Автор пишет не то, что человек волнуется, а то, что у него дрожит рука, бьётся сердце или тянет внизу живота. При передаче волнения автор использует рубленые и короткие предложения, а, скажем, ожидание описывает длинными, сложносочинёнными предложениями.

Потом нейросеть обратила внимание на чистоту используемых мною союзов и предлогов. «Рассекретила» меня: я люблю деепричастия (но это мой секрет — мне правда нравится, как они звучат). Потом я прочитал столбик с частотой использования некоторых слов… ну и так далее.

Нейросеть пришла к выводу, что это один автор — мастерски владеющий русским языком и хорошо умеющий переключаться между регистрами. И меня это очень сильно расстроило. Прямо растоптало.

Я стал пытаться разрушить свой стиль. Начал искать новые приёмы, доводя себя до исступления.

Я вспомнил, как я вообще пишу рассказы на основе реальных событий: беру реальный сюжет и обогащаю его эмоциями, подробностями, рассуждениями. Я об этом даже не задумываюсь — куда и что вставить. Оно само возникает. Просто смотришь на «А» и понимаешь, что здесь нужно написать «Б».

Я стал сомневаться: занимаюсь ли я творчеством или ремеслом? Может, я просто ремесленник, который хорошо научился работать словесным напильником и умеет оттачивать заготовку?

Мне вдруг перестали нравиться мои тексты. Я переделываю их по многу раз. И потом появляется ощущение, что они становятся только хуже.

Их кормили деликатесами, играла музыка, они отрывались по полной. Я каждую спрашивал: вам же приходится спать с ними. Они мне отвечали, что им нравится это. Что ровесники и половиной не обладают опытом, и если выбирать секс с ровесником или со взрослыми мужчинами — они выберут взрослых. Я понял, что не смогу раскрутить этот вопрос в полноценный материал. И получу только проблемы. И это при том, что региональные власти, отвечающие за информационную политику, оказали бы поддержку. Но жертвы на самом деле были не жертвы. Даже если я напишу статью, то корочка хозяина бани отмажет от всего. Нужны веские доказательства, неоспоримые. Но потенциальные свидетели пойдут в отказ добровольно. Я, конечно, спустя пятнадцать лет хотел бы пообщаться с герояинями, узнать, что они думают сейчас. Хотя жизненный опыт говорит, что они ни о чём не сожалеют. Для них это было вполне естественно.

И возвращаясь к Эпштейну и другим сексуальным скандалам. Люди просто хотят на хайпе поднять денег, и я уверен, что там всё было добровольно и по взаимному согласию.
➖➖➖➖

А что вы думаете по этому поводу? Стоит ли поднимать эту тему спустя столько лет? Или это просто пустые разговоры, которые невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть?

Я сразу говорю: то, о чём я буду рассуждать сейчас, носит поверхностный характер. Я не следил ни за одним скандалом, и мои суждения строятся на основании обрывков информации, которую я получил от просмотра блогеров, которых я время от времени просматриваю совершенно по другим темам. Но в определённый момент они решили высказаться по той или иной теме.

Начнём с файлов Эпштейна. Я не знаю, почему это педофилия и в чём здесь преступление. Из того, что я слышал, девушка, которая вербовала подростков, всех их предупреждала: если Эпштейн спросит, сколько вам лет, говорить, что 18. То есть получается, Эпштейн должен был думать, что вступает в связь с совершеннолетней. Получается, его принципиально обманывали. Он должен был спрашивать у них паспорт? Или что? Мне кажется, он должен был доверять той помощнице, которая поставляла ему сексуальных партнёрш и девушек. Я, как мальчик сорока пяти лет, признаюсь честно, что на глаз мне сложно определить, девушке 16 или 20. Я постоянно в таких случаях привожу пример: иду мимо школы, там у забора стоят девушки, курят. По внешним данным им точно больше двадцати. Если бы не надпись «выпускник», я бы никогда не подумал, что это школьницы.

Я давно не смотрю телевизор, и, знаете, на канале «Че» была передача «Решала» — возможно, она и сейчас выходит, не знаю. И там был сюжет: попросили разобраться с разводкой. Мужчина в баре знакомится с девушкой. Спустя какое-то время они оказываются в номере гостиницы. Туда врывается якобы брат и запугивает героя, что он сейчас вызовет полицию. Тычет в лицо паспорт: посмотри, моя сестра несовершеннолетняя. И потерпевший в шоке идёт на все условия, переводит деньги и прощается со всей наличностью, что у него есть. Опустошает счета, лишь бы его не привлекли к ответственности. Потом, по сюжету передачи, выясняется, что никакая она не несовершеннолетняя. И это просто разводка...

Или Вайнштейн. Вдруг спустя много лет актрисы обвинили его, что получали роли через постель. Но мне интересно: а когда они шли к нему в номер выпить вина и потом оказывались в постели, чем думали? Мне кажется, что у них в голове было только одно желание — получить роль, и пойти на такую жертву они сами были готовы. Я не поверю, что это было принуждение. Ну вот, продюсер, снявший множество шедевров, попал в опалу.

Или оперный певец, которого спустя тридцать лет обвинили, что он другим певицам не давал прохода, щипал за попы и совершал непонятные эротические жесты. Но опять же... тридцать лет их всё устраивало — и вдруг...

И я не знаю во всех этих ситуациях, кто жертва. Женщины — или мужчины, которых решили опорочить, прикоснувшись к их славе.

Я не знаю, какими мерками нужно всё это мерить. Но если не устраивает что-то в моменте — чётко очерти границу. А если устраивает, то зачем спустя годы заявлять об этом во всеуслышание? Не дело ли это — прославиться повторно, только прикоснувшись к славе другого человека.

Мужчина всегда будет обращать внимание на женщину. Бывает, что не все делают женщине приятное. Но об этом надо заявлять сразу, ставить его на место. А если в моменте ты делаешь что-то, то потом, спустя годы, вспоминать об этом — глупо. Ещё глупее обществу осуждать за это.

Это дела давно минувших дней. И в большинстве случаев всех всё устраивало.

Это как с Эпштейном. Ведь несовершеннолетних это устраивало, и в тех интервью, на которые ссылались журналисты, — ни одна не сожалела о том, что происходило. Для их возраста, социального положения это было вполне нормально.

Расскажу случай из журналистской деятельности. Был один, уже покойный человек. Политический деятель регионального масштаба. По субботам он собирал в бане коллег, бизнесменов и других нужных ему лиц. И на десерт туда приглашались школьницы-девятиклассницы. Я тогда работал корреспондентом газеты и попытался раскрутить этот вопрос. Но мне удалось пообщаться с несколькими школьницами, и я остановился. Потому что те, у кого я записал интервью, давали интересный ответ: им нравилось проводить время в компании взрослых мужчин.

Иногда приходят новости, которые вызывают улыбку. Это вам не очередная атака дронов, не ДТП и не другая катастрофа — а вот такая милая история.

1 сентября из детского сада № 27 в Санкт‑Петербурге (на Уральской улице) сбежали двое четырёхлетних малышей. Они покинули территорию учреждения незамеченными для воспитателей и направились в ближайший магазин.

Сотрудница магазина заподозрила неладное и вызвала полицию — детей благополучно вернули в детсад.

Настолько самостоятельные дети в таком возрасте! Убежать из детского сада — задача посложнее, чем выбраться заключённому из тюрьмы: порой у преступников шансов больше. Сейчас в садиках столько систем безопасности, что порой даже родитель не может просто так попасть внутрь и забрать ребёнка: видеокамеры, охранники, воспитатели, электронные замки… И тут двое малышей смогли пройти незамеченными!

Думаю, спецслужбам стоит к ним присмотреться. Возможно, растут будущие разведчики, которые во взрослом возрасте смогут обвести вокруг пальца все спецслужбы мира. ЦРУ, Моссад, МИ‑6 на их фоне будут просто играть в песочнице. Ни один психолог, ни один детектор лжи их не возьмёт. А взломать компьютерную сеть Пентагона они, пожалуй, смогут силой мысли.

Я и представить не могу, как ребёнок в четыре года смог сбежать из детского сада. Да, есть дети с СДВГ и другими особенностями — в них будто не шило живёт, а целый буравчик. Но я ни разу не слышал, чтобы таким детям удавалось покинуть территорию садика. А тут — ещё и осознанно: у малышей была конкретная цель. Наверняка мечтали раздобыть тортик или самую лучшую игрушку, чтобы порадовать родителей.