Это каким нужно быть гением, чтобы придумать что‑нибудь новое? Каждый…
Загружаем изображение…
Это каким нужно быть гением, чтобы придумать что‑нибудь новое? Каждый раз, когда пролистываю ленту в соцсетях, меня накрывает уныние. Особенно эти карусели с цитатами великих. Кажется, всё уже написано, всё гениальное сказано. Листаешь и думаешь: „Почему не я это сказал?“
А сюжеты… Вот думаю: „До меня уже написали и „Собачье сердце“, и „Лолиту““. И зачем всё уже сказали за меня? Да, к „Собачьему сердцу“ мне нечего добавить. К „Лолите“ — тоже. Выше я упоминал, что хотел бы исследовать внутренний мир героини, но с тем ракурсом, с которым к ней подошёл Набоков, и правда нечего добавить: он, кажется, исчерпал всё.
Мне интересно проникнуть в голову двенадцатилетней девочки, которая соблазняет взрослого мужчину, и понять, как ей с этим живётся. А вот что в голове у взрослого мужчины в этот же момент — Набоков сказал об этом исчерпывающе. В некоторых моментах у меня картинки перед глазами сами по себе рисовались, а мысли и поступки материализовывались. Настолько гениально описано.
И таких книг много — не буду перечислять. Для меня они гениальны именно потому, что авторы будто сказали всё за меня.
А сюжеты… Вспоминается один спор с одной филологиней — будто это было вчера. Мы тогда были первокурсниками в институте и в перерывах между сеансами дикого и безумного секса, которому отдавались по пять раз на дню, спорили о книгах. Но я немного отвлёкся.
Особенно запомнился один спор — он тянулся не одну неделю. Мы могли начать обсуждать книги, не успев даже толком перевести дух. Потом спор накалялся до предела, а дальше… ну, ты понимаешь: древний символ плодородия оживал и вскоре уходил на отдых в пещеру с волшебными сталактитами.
С филологиней мы спорили, какая книга круче: „Красное и чёрное“ Стендаля или „Американская трагедия“ Драйзера. Сюжеты будто списаны под кальку — только написаны разными авторами в разных странах. Я отстаивал Драйзера, она — Стендаля. И когда чувствовала, что проигрывает, набрасывалась на меня с поцелуями.
Но я пишу это к чему: я уверен, что ни Стендаль, ни Драйзер не воровали сюжеты. Они пришли к этим историям параллельно, сами по себе. Скорее всего, они даже не знали о существовании друг друга. Другое дело, когда ты сам знаешь, что произведение уже есть, и знаешь автора… и повторяешь за ним. Сейчас это принято называть фанфиком, а я называю плагиатом. (Вы скажете: „Постой, но ты написал „Старика Хоттабыча““. На что я возражу, что перенёс героя в современный мир и написал для более юной возрастной группы и это совершенно другое произведение.)
Вспомнил ещё историю про „Унесённые ветром“. Маргарет Митчелл каждый раз бросала писать, стоило ей прочитать хоть что‑то о Гражданской войне. Ей начинало казаться, что всё уже написано и она не сможет сделать лучше. В итоге муж запретил ей читать книги о Гражданской войне, а если такие книги появлялись дома — прятал их. Иначе она переставала писать и впадала в депрессию от мысли, что лучше она уже не напишет.
И вот сейчас современному автору, кажется, вообще положено быть в сплошной депрессии: ведь всё до него уже написано и все гениальное сказано.
Я и сам не понимаю, как мне удаётся находить что‑то новенькое, про что ещё никто не писал.
А сюжеты… Вот думаю: „До меня уже написали и „Собачье сердце“, и „Лолиту““. И зачем всё уже сказали за меня? Да, к „Собачьему сердцу“ мне нечего добавить. К „Лолите“ — тоже. Выше я упоминал, что хотел бы исследовать внутренний мир героини, но с тем ракурсом, с которым к ней подошёл Набоков, и правда нечего добавить: он, кажется, исчерпал всё.
Мне интересно проникнуть в голову двенадцатилетней девочки, которая соблазняет взрослого мужчину, и понять, как ей с этим живётся. А вот что в голове у взрослого мужчины в этот же момент — Набоков сказал об этом исчерпывающе. В некоторых моментах у меня картинки перед глазами сами по себе рисовались, а мысли и поступки материализовывались. Настолько гениально описано.
И таких книг много — не буду перечислять. Для меня они гениальны именно потому, что авторы будто сказали всё за меня.
А сюжеты… Вспоминается один спор с одной филологиней — будто это было вчера. Мы тогда были первокурсниками в институте и в перерывах между сеансами дикого и безумного секса, которому отдавались по пять раз на дню, спорили о книгах. Но я немного отвлёкся.
Особенно запомнился один спор — он тянулся не одну неделю. Мы могли начать обсуждать книги, не успев даже толком перевести дух. Потом спор накалялся до предела, а дальше… ну, ты понимаешь: древний символ плодородия оживал и вскоре уходил на отдых в пещеру с волшебными сталактитами.
С филологиней мы спорили, какая книга круче: „Красное и чёрное“ Стендаля или „Американская трагедия“ Драйзера. Сюжеты будто списаны под кальку — только написаны разными авторами в разных странах. Я отстаивал Драйзера, она — Стендаля. И когда чувствовала, что проигрывает, набрасывалась на меня с поцелуями.
Но я пишу это к чему: я уверен, что ни Стендаль, ни Драйзер не воровали сюжеты. Они пришли к этим историям параллельно, сами по себе. Скорее всего, они даже не знали о существовании друг друга. Другое дело, когда ты сам знаешь, что произведение уже есть, и знаешь автора… и повторяешь за ним. Сейчас это принято называть фанфиком, а я называю плагиатом. (Вы скажете: „Постой, но ты написал „Старика Хоттабыча““. На что я возражу, что перенёс героя в современный мир и написал для более юной возрастной группы и это совершенно другое произведение.)
Вспомнил ещё историю про „Унесённые ветром“. Маргарет Митчелл каждый раз бросала писать, стоило ей прочитать хоть что‑то о Гражданской войне. Ей начинало казаться, что всё уже написано и она не сможет сделать лучше. В итоге муж запретил ей читать книги о Гражданской войне, а если такие книги появлялись дома — прятал их. Иначе она переставала писать и впадала в депрессию от мысли, что лучше она уже не напишет.
И вот сейчас современному автору, кажется, вообще положено быть в сплошной депрессии: ведь всё до него уже написано и все гениальное сказано.
Я и сам не понимаю, как мне удаётся находить что‑то новенькое, про что ещё никто не писал.