Сейчас стало модно ругать Солженицына — и это само по себе маркер…
Загружаем изображение…
Сейчас стало модно ругать Солженицына — и это само по себе маркер времени. В школе мы проходили «Один день Ивана Денисовича», и тогда книга на меня не произвела впечатления. Позже, уже в более сознательном возрасте, я прочитал «В круге первом» — и именно эта вещь по-настоящему повлияла на меня как на писателя.
Помню одну сцену, которая тогда зацепила: студентки в общежитии, одна отрывается от книги и говорит подруге: «Не понимаю, почему в наших книгах пишут про страдание героев, а в западных — про путь наверх, про карьеру». Дословно цитату не вспомню, но сама эта мысль тогда во мне что-то сдвинула. С того момента я и стал писать про движение вперёд: пусть герой страдает и преодолевает препятствия, но в каждом моём произведении это путь из точки А в точку Б. Даже если речь о ведьме на метле, учёном, который ищет связь с внеземным разумом, или маньяке, совершающем преступления, — везде есть эта внутренняя траектория. И где-то в фундаменте этого движения лежит одна фраза, на которую я опираюсь ещё с тех самых пор: она из Солженицына, и я не стыжусь этого влияния.
Я никогда не был в тюрьме и надеюсь никогда там не оказаться. Но долгое время сцены допроса и задержания я строил, опираясь на Солженицына. Делал это иногда со стеснением, иногда с опаской, а порой и со стыдом: вдруг читатель поймёт, что я беру эти сцены из художественного текста, а личного опыта у меня нет. При этом ни у кого другого я не находил такой плотной фактуры — даже у писателей, которые сами прошли через лагеря. Сейчас мне на ум приходят рассказы Шаламова: в них предельно точно схвачен лагерный быт, мысли и состояние человека на грани, но для моих задач там не хватает именно «видимых» деталей. Мне нужна не только эмоция, но и кинематографичность: чтобы читатель не просто чувствовал, а видел происходящее. У Солженицына этой фактуры для глаз как раз много.
К своему стыду, «Архипелаг ГУЛАГ» я не читал до недавнего времени. Взял его после очередного жёсткого разноса — точнее, словесного поноса — и теперь не могу оторваться. Это по-настоящему гениальное художественное произведение. Да, оно опирается на факты, и судьбы других людей в нём нанизаны на судьбу самого автора, как бусы на нить. Да, отдельные цифры и обобщения выглядят преувеличенными — и я, опираясь на собственную семейную историю, могу это почувствовать. У меня были раскулаченные родственники: по маме — из купеческого рода, по папе — своя долгая семейная тайна. Случайно нашёлся документ, который многое объяснил: и нищету в деревне, и то, как прабабушку с прадедушкой переселяли из хорошего жилья в худшее, забирали скот. Но при этом ни вологодских купцов, ни псковских кулаков не высылали в Сибирь: одни остались на Вологодчине, другие — в Псковской области. Эта конкретика не отменяет масштаба трагедии, но показывает, как по-разному она проживалась в разных местах. Она говорит не в пользу Солженицина .
И да, я вижу, что Солженицын местами сильно обобщает, но воспринимаю это как художественный приём, а не как исторический документ. Пусть историки работают с архивами — а к литературе я хочу относиться как к литературе.
Это важно и для моего собственного письма. Иногда в основу сюжета ложится реальный случай: например, история про отрезанную голову, которую утром нашли на мусорном баке, рассказ о собутыльниках, зарезавших человека, и даже уголовное дело из архива 2002 года — всё это вместе станоаитсч частью одного произведения. Но вокруг реальной канвы всегда выстраивается художественное осмысление.
«Архипелаг ГУЛАГ» сам автор назвал художественным исследованием — не историческим и не научным. И мне кажется, именно так к нему и стоит относиться. Солженицын — великий писатель. Да, он местами преувеличивал, да, экспериментировал с языком. А меня, кстати, всегда цепляло, как он упорно пишет «девчонки» через «ё»: будто не просто букву ставит, а тянет язык за собой, делает его чуть другим. Кто-то на это морщится, а мне в этом слышится напор, авторская воля — и от этого его величие не становится меньше. И
Помню одну сцену, которая тогда зацепила: студентки в общежитии, одна отрывается от книги и говорит подруге: «Не понимаю, почему в наших книгах пишут про страдание героев, а в западных — про путь наверх, про карьеру». Дословно цитату не вспомню, но сама эта мысль тогда во мне что-то сдвинула. С того момента я и стал писать про движение вперёд: пусть герой страдает и преодолевает препятствия, но в каждом моём произведении это путь из точки А в точку Б. Даже если речь о ведьме на метле, учёном, который ищет связь с внеземным разумом, или маньяке, совершающем преступления, — везде есть эта внутренняя траектория. И где-то в фундаменте этого движения лежит одна фраза, на которую я опираюсь ещё с тех самых пор: она из Солженицына, и я не стыжусь этого влияния.
Я никогда не был в тюрьме и надеюсь никогда там не оказаться. Но долгое время сцены допроса и задержания я строил, опираясь на Солженицына. Делал это иногда со стеснением, иногда с опаской, а порой и со стыдом: вдруг читатель поймёт, что я беру эти сцены из художественного текста, а личного опыта у меня нет. При этом ни у кого другого я не находил такой плотной фактуры — даже у писателей, которые сами прошли через лагеря. Сейчас мне на ум приходят рассказы Шаламова: в них предельно точно схвачен лагерный быт, мысли и состояние человека на грани, но для моих задач там не хватает именно «видимых» деталей. Мне нужна не только эмоция, но и кинематографичность: чтобы читатель не просто чувствовал, а видел происходящее. У Солженицына этой фактуры для глаз как раз много.
К своему стыду, «Архипелаг ГУЛАГ» я не читал до недавнего времени. Взял его после очередного жёсткого разноса — точнее, словесного поноса — и теперь не могу оторваться. Это по-настоящему гениальное художественное произведение. Да, оно опирается на факты, и судьбы других людей в нём нанизаны на судьбу самого автора, как бусы на нить. Да, отдельные цифры и обобщения выглядят преувеличенными — и я, опираясь на собственную семейную историю, могу это почувствовать. У меня были раскулаченные родственники: по маме — из купеческого рода, по папе — своя долгая семейная тайна. Случайно нашёлся документ, который многое объяснил: и нищету в деревне, и то, как прабабушку с прадедушкой переселяли из хорошего жилья в худшее, забирали скот. Но при этом ни вологодских купцов, ни псковских кулаков не высылали в Сибирь: одни остались на Вологодчине, другие — в Псковской области. Эта конкретика не отменяет масштаба трагедии, но показывает, как по-разному она проживалась в разных местах. Она говорит не в пользу Солженицина .
И да, я вижу, что Солженицын местами сильно обобщает, но воспринимаю это как художественный приём, а не как исторический документ. Пусть историки работают с архивами — а к литературе я хочу относиться как к литературе.
Это важно и для моего собственного письма. Иногда в основу сюжета ложится реальный случай: например, история про отрезанную голову, которую утром нашли на мусорном баке, рассказ о собутыльниках, зарезавших человека, и даже уголовное дело из архива 2002 года — всё это вместе станоаитсч частью одного произведения. Но вокруг реальной канвы всегда выстраивается художественное осмысление.
«Архипелаг ГУЛАГ» сам автор назвал художественным исследованием — не историческим и не научным. И мне кажется, именно так к нему и стоит относиться. Солженицын — великий писатель. Да, он местами преувеличивал, да, экспериментировал с языком. А меня, кстати, всегда цепляло, как он упорно пишет «девчонки» через «ё»: будто не просто букву ставит, а тянет язык за собой, делает его чуть другим. Кто-то на это морщится, а мне в этом слышится напор, авторская воля — и от этого его величие не становится меньше. И
Просмотры: 17