Филиал министерства бытовой паники

Помните тыкву? У неё теперь есть имя. Её зовут Эдгар. Но сначала ему пришлось сходить к стоматологу. Утром Костя долго смотрел на тыкву и объявил, что четыре зуба — это «как у всех», а у по-настоящему страшных зубов мало и каждый на счету. Мы провели консилиум прямо на веранде, без анестезии, маминым ножом. Два зуба удалили, два оставили, в том числе Костин кривой — его не трогали, он, по Костиным словам, «несущий».

После операции Костя отошёл на шаг, посмотрел и сказал: «Это Эдгар». И я, к своему удивлению, не нашла, что возразить. С двумя зубами — действительно Эдгар. Ни на Васю, ни на Тыкву Ивановну он не тянул: лицо у него слегка оскорблённое, как у человека, которому без спроса сделали ремонт рта и тут же дали имя.

Регистрация, напомню, была строгая: веранда, и дальше прихожей ни ногой. Продержались мы ровно одну ночь. После стоматолога Костя подал прошение: на веранде холодно, Эдгару там одиноко, он только что перенёс операцию, и, если с ним что-то случится, ответственность ляжет на меня. Я сказала, что тыквы не мёрзнут. Костя сказал: «Ты не знаешь». И тут он прав, я действительно не знаю. Регистрацию пришлось расширить. Эдгар переехал в дом и теперь стоит в кухне на полу, у стены, между розеткой и дверью в комнату, — место выбрал Костя, «чтобы всех видеть».

Вечером, когда внутри горит свечка, он светится розовым, и я, человек принципиальный, с позицией, уже к вечеру поймала себя на том, что говорю ему «привет», когда прохожу мимо. Негромко. Чтобы никто не слышал. Сутки с Эдгаром, а я уже проверяю, на месте ли он, хотя куда бы ему деться. Прониклась, в общем. Праздник не наш, а Эдгар, кажется, уже наш. Свечка горит только на улице. В доме Эдгар зажегся для вас.

А Фёдор не проникся. После вчерашнего вечера за Эдгаром он, видимо, решил, что дело личное.

Он считает, что в доме завёлся самозванец. Оранжевый, круглый, с дымом внутри, пахнет огородом и занимает место у стены, где раньше лежал сам Фёдор, когда хотел, чтобы о него спотыкались. Полдня кот обходил Эдгара по широкой дуге, держа хвост трубой и глядя в сторону с таким видом, будто его здесь никто не предупредил. После обеда начал наблюдение.

Наблюдение выглядит так. Фёдор выходит из комнаты медленно, по-пластунски, вытягивает шею на всю её длину, которой у шотландца, в общем, немного, и нюхает Эдгара в бровь. Эдгар молчит. Фёдор отдёргивается, садится, смотрит. Эдгар продолжает молчать и светиться, что для Фёдора, судя по всему, худшая форма хамства. Через пять минут всё повторяется. Я сфотографировала один такой подход: Фёдор, Эдгар и между ними сантиметров десять напряжения, которое видно даже на фото.

Костя говорит, что они подружатся. Мама — что Фёдор Эдгара съест, как съел полкабачка. Я пока ни на кого не ставлю. Эдгар держится хорошо, но он здесь вторые сутки, а Фёдор — шестнадцатый год.
Сейчас Фёдор лежит в комнате, в дверях, ровно напротив Эдгара. Не спит. Караулит, видимо, чтобы я тоже не переметнулась.

Мы на даче. Начались каникулы, целая неделя, и с вечера я хожу по участку и каждые полчаса говорю вслух: «Как же тут хорошо». Миша на третьем разе перестал отвечать.

Приехать мы собирались утром. План был такой: встать в восемь, в девять выехать, к обеду быть на месте и обедать уже сельскими жителями.

Потом мы ждали одно, второе, потом выяснилось, что надо зайти в магазин, на пять минут, только самое нужное. Самое нужное заняло две тележки и два часа. Из магазина мы вышли, когда уже темнело, и к маме приехали аккурат к ужину, как будто так и задумывали.

Фёдор орал всю дорогу. Без перерыва, на одной ноте, с выражением, от МКАДа до самой калитки. Где-то на середине Костя спросил, не надоест ли ему. Не надоело.

Мама обрадовалась так, как радуются, когда наконец-то. Пироги у неё уже стояли на столе под полотенцем, с капустой и с яблоками, и, пока мы ели, она успела поставить тесто для новых. Я сказала: мам, зачем, вот же пироги. Она посмотрела на меня с жалостью и объяснила: «Это уже не те. Внукам надо свежее». Не те пироги, на минуточку, были ещё тёплые.

Костя съел три и спросил, когда будут свежие.

Школа осталась где-то там, за сотней километров и двумя пробками. Будильников на всю следующую неделю нет ни одного. Я специально открыла их в телефоне, посмотрела на пустой список и закрыла обратно. Это отдельное удовольствие, его надо принимать медленно.

В понедельник Миша уедет в город работать, а мы останемся. Я уже всё решила: мы теперь сельские жители. Будем вставать с рассветом (с поздним, конец октября всё-таки), гулять до пруда, дышать воздухом, есть свежее, и никаких телефонов, кроме как посмотреть погоду и ещё немножко. Миша выслушал этот план с пирогом в руке и выглядел как человек, который оставляет зимовщиков на льдине и улетает последним бортом.

А сейчас я лежу под двумя одеялами. Наш мини дом, в который мы отпочковались, ещё не задышал: стоит холодный, нежилой, будто не верит, что мы правда приехали, и решает, пускать нас или подождать до утра. Нос мёрзнет. Я высовываю из-под одеяла одну ногу и сразу убираю обратно.

Батареи по всему дому уже раскалились, до них не дотронуться, обжигают, а тепло от них пока никуда не доходит, как будто стоит рядом с ними и стесняется.

Фёдор выбрал самую горячую и спит возле неё. Растянулся во всю длину, бока ходят, и по нему видно, что дорогу он уже простил и вообще считает её своей заслугой.

На кухне у мамы наверное подходит тесто.

Как же тут хорошо.