Гештальт в Петербурге

Всё, что делает наша психика, в конечном счёте направлено на одну из важнейших задач — выживание.
Даже если способ, который она выбирает, кажется нам странным, сложным, неудобным, а порой и вовсе неподходящим.

Наша психика — удивительно сложная система. Она стремится сохранить нас, поддержать равновесие, помочь справиться с тем, с чем по каким-то причинам мы не можем справиться иначе.
И иногда именно так появляется симптом.
С одной стороны, симптом — это то, что причиняет человеку неудобства, ограничивает его возможности, заставляет страдать.
Но с другой — иногда это способ что-то получить. Или, наоборот, чего-то избежать.
Например, человек заболел. Лежит, ничего не делает, жизнь словно остановилась. Кажется, что болезнь только мешает ему жить.
Но, вероятно, именно возможность остановиться, лечь, отдохнуть и была тем, в чём он давно нуждался. Тем, чего не мог себе позволить, пока был здоров.
И кто же обещал, что психика будет выбирать простые пути? :)
Иногда реакция организма становится непрямым способом получить желаемое.

Иногда — способом справиться с тем, что произошло, пережить и переработать опыт, для которого пока не нашлось другого выхода.
Конечно, далеко не каждый симптом имеет психологическую причину. Но там, где психологические механизмы действительно участвуют в его возникновении или поддержании, за ним может скрываться целая история.
И, возможно, вместо того чтобы задаваться исключительно вопросом «Как от этого избавиться?», стоит иногда спросить себя:
«А что со мной происходит? О чём я пытаюсь себе сказать? И почему именно такой способ оказался для меня возможным?»
Именно этому исследованию — поиску смысла симптома, пониманию его места в жизни человека и возможностей найти другие способы справляться — посвящён наш спецкурс «Освобождение от симптома. Гештальт-терапия психосоматики».

Чем дольше я работаю с психосоматикой, тем чаще замечаю, как сильно изменилось моё собственное понимание телесного симптома.

Когда-то в профессиональной среде было довольно распространено представление, что за болезнью обязательно стоит подавленное чувство, неразрешённый конфликт или травматическое событие, и стоит только найти эту связь, помочь человеку её осознать, как симптом начнёт уходить. Логика очень притягательная, она даёт понятное объяснение происходящему и ощущение, что ключ к проблеме у тебя в руках.

Со временем я стала относиться к таким объяснениям гораздо осторожнее. Ко мне приходят люди, которые уже прошли множество обследований, иногда годами лечатся и пытаются понять, почему тело продолжает болеть. Многие успели услышать от близких, а порой и от специалистов, что болезнь они каким-то образом создали себе сами: слишком много тревожатся, не умеют выражать злость, а тело просто пытается им что-то сказать. И человек, который и так страдает, получает ещё одну задачу: отыскать в себе психологическую причину болезни. Если найти не получается, приходит вина, будто он недостаточно хорошо с собой разобрался.

Для меня это одна из самых тяжёлых сторон популярного разговора о психосоматике, потому что связь психики и тела устроена намного сложнее. Длительный стресс действительно может влиять на регуляцию нервной системы, сон, болевую чувствительность, на гормональные и иммунные процессы. Травматический опыт способен менять то, как человек реагирует на угрозу, а отношения с другими людьми бывают и источником напряжения, и важнейшим ресурсом восстановления. Только из всего этого никак не следует, что у каждой болезни есть своя психологическая причина. Биологические процессы, наследственность, перенесённые заболевания, условия жизни, хроническая нагрузка, эмоциональное состояние, отношения и привычные способы справляться со стрессом переплетаются между собой, и далеко не всегда можно сказать, что и в какой мере здесь сыграло свою роль.

Как гештальт-терапевту мне особенно близка идея целостности человека. Джим Кепнер в своей работе о телесном процессе предлагает смотреть на телесное и психологическое как на стороны одного человеческого опыта: мы не существуем отдельно от своего тела, мы чувствуем, думаем, двигаемся и встречаемся с другими людьми всем собой. Мириам Тейлор, соединяя гештальт-подход, работу с травмой и современные представления о нервной системе, помогает увидеть, как тесно телесный опыт связан с нашей способностью чувствовать себя в безопасности, справляться с возбуждением и оставаться в контакте.

Когда держишь всё это в голове, по-другому начинаешь смотреть и на само страдание. Мне уже не хочется торопиться с вопросом, какая эмоция вызвала болезнь. Гораздо важнее понять, как человек живёт со своим симптомом: что с ним происходит, когда боль усиливается, замечает ли он усталость и может ли остановиться, когда тело давно просит отдыха, есть ли рядом кто-то, с кем можно разделить тревогу. И что происходит с его дыханием, с напряжением в мышцах, с чувствительностью, когда он рассказывает о трудных отношениях или о том, что ему пришлось пережить.

Порой в этой работе обнаруживаются давние привычки сдерживать себя, не замечать своих потребностей, тянуть непосильную нагрузку, или мы встречаемся с последствиями травмы. А бывает, что никакой убедительной психологической истории так и не складывается, и в этом нет ничего страшного. Терапия не обязана объяснять каждую болезнь и, конечно, не заменяет медицинскую диагностику и лечение. Зато она может помочь человеку снова чувствовать себя, лучше понимать свои реакции, замечать собственные пределы, находить поддержку и понемногу менять то, как он обходится со своим телом и со своей жизнью.

Телесный симптом редко оказывается первым, с чем человек приходит в терапию. Обычно до меня он уже обошёл гастроэнтеролога, невролога, кардиолога, собрал папку обследований и услышал, что по анализам здоров или что лечение должно помогать, а оно почему-то не помогает. Ко мне он добирается уставшим и с понятным ожиданием: сейчас психолог объяснит, от чего у него болит, и боль наконец пройдёт.
Я хорошо помню, как в начале практики откликалась на это ожидание. Мне очень хотелось быть полезной, и я довольно быстро сама находила объяснение: мигрень связывала с подавленной злостью, больной желудок с тем, что человек чего-то в своей жизни не может переварить. Клиенты кивали, часто даже удивлялись точности, и при этом ничего не менялось. Сейчас я думаю, что готовое объяснение так и оставалось моим, а человек уходил со своей болезнью и ещё с чувством, что он сам себе всё это устроил.
Теперь я начинаю гораздо медленнее. Сначала расспрашиваю про врачей и лечение, потому что тело имеет право болеть просто как тело, и работа с психологом обследования не заменяет. А дальше мне интересно, как человек со своей болезнью живёт. Я спрашиваю, когда она началась и что тогда происходило в его жизни, в какие дни обостряется и рядом с кем отступает. Спрашиваю, как он к ней относится: злится на неё, боится, стыдится или старается не замечать до последнего. Многие в этот момент обнаруживают, что годами говорили о своём теле как о сломавшейся машине и сейчас впервые рассказывают о нём как о себе.
Иногда я предлагаю эксперимент. Можно дать симптому голос и послушать, что он скажет своему хозяину, или посмотреть, что болезнь делает в жизни человека: от чего освобождает, что запрещает, кто оказывается рядом, когда становится плохо. Бывает, что приступ мигрени оказывается единственным законным способом лечь и никого не видеть, а обострение приходит каждый раз после одного и того же разговора. А бывает, что ничего такого не обнаруживается, и мы просто остаёмся рядом с тем, что есть.
Я не знаю заранее, о чём симптом, и, честно говоря, не всегда это узнаю. Он и уходит не всегда, хотя жить с ним человеку часто становится иначе. Самое трудное для меня здесь по-прежнему то же, что и двадцать лет назад: выдержать, что напротив сидит человек, которому больно и который ждёт ответа, а ответа у меня нет.

Коллеги, а как вы обходитесь с этим незнанием?

С Анастасией Кондратьевой мы долго ходили вокруг идеи спецкурса по психосоматике, и я хочу рассказать, почему в итоге решили его делать.

Клиенты с симптомами приходят к каждому из нас. Кто-то прямо с этим и обращается, после долгих обследований и врачебного «вы здоровы» и иногда осторожного: «сходите к психологу с этим», а у кого-то головные боли или высыпания на коже всплывают на десятой встрече, как будто между делом. Я много раз наблюдала и на группах, и в супервизиях , да и сама этим грешила: как только появляется симптом, терапевт стремиться его интерпретировать: хочется поскорее объяснить клиенту, о чём его симптом, и тогда в ход идут готовые соответствия вроде «горло болит от невысказанного» или поиски таблиц таких как у Луизы Хей. Некоторые пугаются, и старательно обходят тему телесного страдания, потому что непонятно, как к ней подступиться и не навредить. Кто-то рьяно «раскрывает ретрофлексию», но потом или симптом возвращается, или мигрирует по разным частям тела.

В базовой программе на психосоматику отводится совсем немного времени. После него у участников появляется много  интереса, но никак не уверенности в работе с симптомами. При этом большая часть серьёзной теории о симптоме написана психоаналитиками. Я сама выросла на этой литературе и очень её ценю, только гештальт-терапевту приходится каждый раз переводить её на свой язык, и по дороге многое теряется. Нам хотелось сделать этот перевод один раз и внимательно. Что такое симптом, если смотреть на него как на способ контакта, где здесь ретрофлексия, а где что-то более раннее и хрупкое, что происходит между мной и клиентом в ту минуту, когда он рассказывает о боли, и что в это время творится в моём собственном теле.

Есть и ещё одна причина, совсем простая. Нам эта тема интересна много лет, и чем дольше мы в ней, тем больше у нас вопросов, на которые мы пока не знаем ответа. Хочется думать о них в компании коллег.

Если вам, как и нам, важно найти способ оставаться в контакте, когда клиент говорит о боли, — напишите. И мы расскажем, как всё будет устроено.
О программе спецкурса можно узнать на нашем сайте: http://gestalt-somatika.ru

В первые годы практики, когда у меня стали появляться клиенты в длительной работе, я впервые по-настоящему почувствовала, что моего образования катастрофически не хватает. К тому времени у меня было два красных диплома, руководство отделением экстренной психологической помощи, группы, тренинги, консультации. Уверенности в длительной работе всё это не добавляло, к сожалению. С самого первого клиента во мне жил постоянный вопрос «что с этим делать?», и сначала к нему прибавлялось сомнение, что я, такая молодая, вообще могу дать взрослым людям с их взрослыми бедами.

Обучение этот вопрос не сняло, оно его размножило. Чем дольше я учусь, тем больше вижу в кабинете: как перебила, как ушла от бессилия в объяснения, как на двадцатой минуте стало скучно и я  не обратила на это внимание. Раньше всё это проходило мимо, а теперь каждая встреча оставляет после себя множество вопросов, размышлений, что можно было, а что и нужно было сделать иначе. У молодых специалистов я вижу то же самое. Они часто приходят, ещё не умея работать, учатся, начинают работать заметно лучше, а чувствуют себя при этом всё менее уверенно.

Со временем я перестала считать уверенность мерой того, насколько хорошо человек работает. Чтобы усомниться в своей работе, нужно сначала разглядеть, что в ней происходит, и этому как раз учат годами. Поэтому с развитием практики сомнения не уходят: чем больше видишь, тем больше находится поводов себя переспросить.

Мои сомнения за эти годы тоже остались при мне, они скорее поменяли характер. Мне стало спокойнее не понимать, что происходит на сессии, и я дольше могу в этом непонимании оставаться.

Диплом в папке и пустота в голове

Моя первая клиентка была старше меня раза в два. У неё была семья, муж и давняя неудовлетворённость отношениями, а у меня самой тогда и отношений-то толком не было. Помню, как сидела напротив неё и думала: ну чем я ей могу помочь? Чуть позже пришла женщина в глубокой депрессии, которая переживала невозможность быть матерью, а я в то время ещё даже не задумывалась о рождении ребёнка, и в голове крутилось одно: что мне с ней делать? Обе эти клиентки приходили не один и даже не два раза, они ходили ко мне несколько лет, и в итоге у них были хорошие результаты. Тогда я этого, конечно, знать не могла, и после каждой встречи уносила с собой ощущение, что сижу не на своём месте.

Сейчас на супервизиях я слышу то же самое почти дословно. Человек перечисляет пройденные программы, интенсивы, годы личной терапии, а потом чуть тише добавляет, что перед клиентом чувствует себя самозванцем, которого вот-вот разоблачат. Будто всё выученное осталось в конспектах на полке, а в кабинет пришёл растерянный человек с пустыми руками.

Думаю, знание во время сессии ведёт себя иначе, чем на занятиях. Пока мы учимся, теорию можно держать в руках и рассматривать со стороны, есть время подумать и сверить. В кабинете этой позиции снаружи нет, есть я, есть другой человек, и то, что происходит между нами, происходит впервые, даже если похожих историй я слышала уже сотню. Поэтому ощущение «я ничего не умею» часто оказывается нормальной реакцией на новизну встречи. Перлз описывал тревогу как возбуждение, которому не хватило дыхания, и мне это кажется очень точным: волнение от контакта с незнакомым человеком замирает где-то в груди и превращается в привычный приговор себе.

Оглядываясь на тех двух женщин, я понимаю, что моего жизненного опыта им для работы и не требовалось. Возможно, как раз то, что я не знала, каково это, заставляло меня спрашивать, слушать внимательнее и не примерять на их место свои готовые ответы или свой личный опыт. Хотя тогда мне казалось, что это мой главный недостаток.

У многих из нас внутри живёт образ «настоящего терапевта», который всегда знает, что сказать, никогда не теряется и выходит из каждой сессии довольным собой. Бывает полезно спросить себя, чей это голос и откуда он так знаком. И нередко за ним стоит школьная отличница, которой можно было ошибаться только на черновике, или родительское «сначала научись как следует, потом берись». И тогда очередной курс незаметно становится способом ещё немного отложить встречу, до того момента, когда станет не страшно, а этот момент почему-то всё не наступает.

Мне интересно, в какой момент это чувство приходит к вам: накануне сессии, в первые минуты или уже потом, когда вы остаётесь одни. Если хочется разобрать это на своих случаях, приходите на супервизию, поговорим.