Фанфики

Часть 3.


Фитц поперхнулся воздухом.
— Вы знали Коулсона? — выпалил он, и в его голосе смешались недоверие, острая тоска и что-то ещё, похожее на ревность. — Откуда? Как? Он никогда не упоминал...
Симмонс шагнула вперёд, инстинктивно заслоняя собой чертежи «шумной игрушки», разложенные на столе:
— Директор Коулсон был директором Щ.И.Т.а, — медленно проговорила она, и её взгляд метался между стариком и мальчишкой. — Но не «только». Он был... многим. Для многих. И если вы знали его, то должны понимать, что просто так сюда не попадают. Никто не знает, где находится Маяк. Кроме тех, кому положено.
Она замолчала, ожидая объяснений. Гарри переступил с ноги на ногу и покосился на Дамблдора — в его глазах читалось лёгкое узнавание, словно он уже понял что-то важное про этих двоих в лабораторных халатах:
- Фил, объясните же им! - Дамблдор в упор посмотрел на портрет.
На несколько секунд в лаборатории воцарилась полная тишина — только генератор гудел где-то в недрах базы. Фитц и Симмонс переглянулись. Старик обращался к портрету. К портрету, который...
А потом случилось то, от чего у Джеммы Симмонс перехватило дыхание, а Лео Фитц выронил гаечный ключ, и тот со звоном покатился по бетонному полу.
Портрет Фила Коулсона моргнул. Строгий костюм чуть шелохнулся. Едва заметная полуулыбка стала чуть шире. А взгляд, который всегда, казалось, следил за каждым входящим, вдруг потеплел и сфокусировался на старике в фиолетовой мантии.
— Альбус, — произнёс портрет голосом Коулсона, тем самым — спокойным, чуть суховатым, но неизменно тёплым, — Я уж думал, ты не придёшь.
Фитц открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Издал звук, подозрительно похожий на сдавленный писк.
— Он... он... — прошептала Симмонс, хватаясь за край стола. — Говорит. Портрет говорит. Лео, портрет говорит!
— Я заметил, Джемма! — голос Фитца сорвался почти на фальцет. — И он, кажется, на «ты» с... с этим... О боже, Мэй нас убьёт.
Портрет Коулсона тем временем перевёл взгляд на своих агентов — растерянных, ошарашенных, но всё ещё держащихся рядом, плечом к плечу.
— Простите, что не предупредил вас раньше, — сказал он мягко. — Это... особая магия. Та, о которой даже Щ.И.Т. не знает. Вернее, не знал. Позвольте представить вам старого друга. И, кажется, нам всем предстоит серьёзный разговор.
Дамблдор вздохнул.
— Отчаянные времена настали, раз мы здесь, — сказал он, и смешинки в его голубых глазах погасли, уступив место чему-то древнему и очень усталому. — Ваш министр передала координаты нашему министру магии через красный конверт — заклинание настолько сильное, что оно сгорает дотла сразу после прочтения. Никто, кроме прямого адресата, не может его открыть. Никто не может перехватить. Никто не может отследить. Он посмотрел на портрет Коулсона:
— Запечатал его Фил. Собственноручно. В заклинании была... его подпись. Отпечаток души, если хотите. Маглы называют это «цифровой подписью», кажется?
— Биометрический ключ, — машинально пробормотала Симмонс, и тут же прикусила язык, потому что произнесла это вслух.
Дамблдор улыбнулся ей — тепло, почти по-дедушкиному.
— Именно. Коулсон понимал, что наступают времена, когда разделение между нашими мирами станет... непозволительной роскошью. Что однажды нам придётся обратиться друг к другу. И он подготовил мост.
Гарри, всё это время молча разглядывавший лабораторию, наконец поднял глаза на Фитца и Симмонс. Его шрам, казалось, чуть пульсировал в мерцающем свете голографических экранов, но лицо оставалось спокойным:
— Мы не просто так пришли, — сказал он, и его голос прозвучал неожиданно твёрдо для пятнадцатилетнего. — Кое-что происходит. Кое-что, что угрожает и вашему миру, и нашему. Профессор Дамблдор считает, что нам нужна ваша помощь. И вы — единственные, кто может понять.
Фитц поднял гаечный ключ, который так и валялся на полу. Посмотрел на него. Потом на портрет своего бывшего директора — живого в каком-то совершенно новом, невозможном смысле. Потом на Симмонс.
— Что ж, — сказал он тихо. — Кажется, «шумная игрушка» подождёт.

Часть 2.

Внезапно раздаётся оглушительный хлопок.
Прямо посреди лаборатории, в мерцании затухающих искр, стоят двое. Старик с длинной седой бородой в фиолетовой мантии, расшитой серебряными звездами, и очках-половинках. Рядом с ним — растрепанный мальчишка лет пятнадцати со шрамом в виде молнии на лбу, в водолазке и джинсах.
Фитц застывает с гаечным ключом в руке. Симмонс медленно поднимает пипетку, забыв, как дышать. Старик и мальчишка оглядывают лабораторию — голографические экраны, дуговой реактор, портрет на стене. Их взгляды спокойны, но цепки.
В лаборатории висит звенящая тишина. Первым заговаривает старик в фиолетовой мантии:
- Агент Фитц, агент Симмонс. Позвольте представиться: Альбус Дамблдор, директор школы чародейства и волшебства Хогвартс, а это мой юный друг - Гарри Поттер.
Фитц моргнул. Раз. Другой. Потом посмотрел на гаечный ключ в своей руке, словно тот мог внезапно превратиться в волшебную палочку и всё исправить. Не превратился.
— Джемма, — произнес он, не сводя глаз с незваных гостей. — Пожалуйста, скажи мне, что это какой-то британский розыгрыш. Скрытая камера. Или, знаешь, экспериментальный газ, который мы случайно синтезировали. Потому что мне кажется, или этот джентльмен только что сказал «школа чародейства и волшебства»?
Симмонс медленно опустила пипетку на стол. Её мозг, заточенный на биохимию и квантовую механику, отчаянно пробовал найти рациональное объяснение. Но мантия со звездами, которые слегка двигались, и искры, всё ещё пляшущие в воздухе вокруг гостей, в рациональные рамки не укладывались.
— Я тоже это слышала, — прошептала она. — Лео, звёзды на его мантии... они движутся. Это не голограмма. Я не знаю, что это.
Она перевела взгляд на мальчишку. Шрам-молния. Водолазка. Джинсы. Он выглядел на удивление обычным для спутника человека, называющего себя директором школы волшебства. Хотя... что-то в его взгляде было не по годам взрослое.
— Агент Фитц и агент Симмонс, значит, — повторила она едва слышно. — Вы знаете наши имена. И вы знаете, где мы. Где именно, по-вашему, вы находитесь?
- Директор Коулсон был не только директором Щ.И.Т.а. Конечно же мы находимся на базе Маяк, неподалеку от северного побережья, - Дамблдор подмигнул портрету — тому самому, где Фил Коулсон застыл в своей вечной полуулыбке.

Часть 1.

Интерьер базы «Маяк» — это симбиоз холодного бетона бункера 1940-х годов и сверкающей голографии XXI века. Воздух пахнет озоном и старыми книгами. В лаборатории царит рабочий беспорядок, но посреди этого хаоса есть островок строгости — стена у входа.

Там, в простой черной рамке, висит портрет. Фил Коулсон. Строгий костюм, едва заметная полуулыбка и взгляд, который, кажется, следит за каждым, кто входит в комнату. Под стеклом тускло поблескивает медаль «За отвагу».

Джемма Симмонс, склонившись над спектрометром, даже не оборачивается, когда за спиной раздается знакомое позвякивание гаечных ключей.

— Лео, ты чувствуешь? Этот запах... — она наконец выпрямляется, потирая переносицу. — У меня от океана всегда мурашки. Мы словно в железной банке на дне мироздания.

— М-м? — Фитц даже не поднял головы, копаясь в дюрандуме своего новейшего творения. — Это Шотландия, Джемма. Тут у всего запах. У сырости, у виски, у овец... вероятно, даже у секретных данных.

— Ты невыносим, когда у тебя реактивная фаза. — Симмонс подходит к столу, берет кружку с давно остывшим чаем и, наконец, замечает, куда направлен задумчивый взгляд напарника. Он смотрит на портрет.

В лаборатории повисает тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции.

— Как думаешь, он бы одобрил? — тихо спрашивает Симмонс, кивая на чертежи, разложенные на столе. — Эти экспериментальные глушилки на основе частот Карма-Тауэра. Сплошная теория, ноль полигонных испытаний.

Фитц откладывает инструмент. Он смотрит на портрет Коулсона, и в его глазах мелькает что-то теплое, почти сыновье.

— Знаешь, что он сказал мне, когда мы провалили тест «Сонной пушки» в Академии? — Фитц усмехается уголком рта. — Он не сказал: «Это невозможно». Он сказал: «Фитц, иногда герой — это тот, кто просто не дает своим друзьям лечь спать».

Симмонс тихо смеется, но смех выходит грустным.

— Он всегда умел превращать катастрофу в миссию. Я скучаю по тому, как он поправлял галстук перед зеркальным стеклом, думая, что оно непрозрачное. Помнишь?

— Помню, — Фитц кивает. — Но он не ушёл, Джемма. Он здесь. Висит и следит, чтобы мы опять не устроили внутренний взрыв, как в Перу.

Симмонс подходит ближе к портрету и поправляет рамку, которая из-за вечной вибрации генератора съехала на миллиметр влево.

— Маяк, — произносит она задумчиво. — Он бы оценил иронию. Место, которое должно направлять корабли домой, а мы тут прячем концы света в подвале.

Фитц встает рядом с ней.

— Мак сказал, что маяк — это символ. Огонь, горящий для тех, кто потерялся. Коулсон был нашим маяком. А теперь...

— А теперь маяк — это мы, — заканчивает за него Симмонс.

Из динамиков интеркома раздается щелчок, и сухой голос Мелинды Мэй разбивает тишину:
— Фитц, Симмонс. Квинджет на подлете. У вас десять минут, чтобы привести вашу «шумную игрушку» в боевое состояние. Конец связи.

Агенты переглядываются. Фитц первым нарушает молчание, подмигивая портрету:

— Ладно, сэр. Сейчас мы устроим немного хаоса. Парадный вход и все такое.

- Равновесие. Не в пророчествах оно. Не в битвах. В этом, - он кивает на Люка, на Лею, на Энакина, который смотрит на жену и детей с такой любовью, что она кажется почти осязаемой.
Магистр Винду поднимается с кресла, подходит к Энакину. Кладёт руку на плечо:
- Ты сделал правильный выбор, Энакин. Не только для галактики. Для себя.
Энакин смотрит на него, и в этом взгляде — всё. Благодарность. Уважение. И обещание.
- Я не смог бы без вас. Без всех вас, - он обводит взглядом зал. Оби-Вана с Люком на руках. Падме, которая прижимает к груди Лею. Йоду, который смотрит на детей с немой радостью. Магистра Винду, чьё суровое лицо впервые за много лет смягчилось. Гарри, который стоит у стены и смотрит на всё это с тихим, светлым удивлением. Война окончена. Тьма отступила. И впервые за долгие годы в Зале Совета джедаев звучит не тишина ожидания, не шёпот битв. Смех. Тихий, осторожный, но — смех. Потому что Избранный принёс равновесие. Не в галактике. Не в Силе. В себе. И это — настоящая победа.

1 часть:
https://max.ru/channel_funfics/AZ37jOWhMR8

Часть 31.

Палата Святого Мунго наполнена мягким светом. Люк тихо посапывает в люльке, которую Энакин бережно держит одной рукой. Лея, завёрнутая в белое одеяльце, лежит на руках у Падме, её золотистые глаза уже закрылись — малышка устала от нового мира, полного ярких красок и незнакомых голосов. Энакин смотрит на свою семью, и в его груди теснится что-то огромное, светлое, почти болезненное. Счастье. Настоящее, не замутнённое страхом, не отравленное предчувствиями. Просто счастье.
- Ты готов? К Корусанту? К тому, что там будет? - говорит тихо, чтобы не разбудить детей Падме.
Энакин переводит взгляд на неё. На её усталое, но счастливое лицо. На тени под глазами. На лёгкую улыбку, которая не сходит с губ.
- Я готов ко всему. Пока вы со мной.
Дверь палаты тихо открывается. Дамблдор входит с той же мягкой улыбкой, с которой смотрел на них из коридора:
- Простите, что прерываю. Но Кингсли передал весточку с Корусанта. Ваши джедаи просят вас вернуться. Сказали, что Совет... хочет видеть Избранного. И его семью, - он делает паузу, и в его глазах мелькает лукавство, - Я подумал, что портал будет удобнее, чем летучий порох. С детьми всё же... безопаснее.
Падме смеётся, тихо прижимая Лею ближе
- Профессор Дамблдор, вы — волшебник. В самом прямом смысле.
- Стараюсь, сенатор, - Дамблдор кланяется, но в его глазах — теплота, - Что ж, если вы готовы... - он протягивает руку.
Энакин делает шаг вперёд, но Падме останавливает его:
- Энакин. Подожди, - она смотрит на него долгим взглядом. В её глазах — всё, что она не сказала за эти недели. Весь страх. Вся надежда. Вся любовь. - Мы возвращаемся домой. Не в Сенат. Не в Храм. Домой. Ты понимаешь?
Энакин кивает. Он понимает. Впервые — понимает, что дом — это не планета. Не здание. Не Орден. Это она. Это они.
- Я понимаю.
Падме улыбается и протягивает руку Дамблдору. Энакин встаёт рядом с ней, прижимая люльку с Люком к груди. Маленькая ручка малыша сжимает край туники отца. Дамблдор обводит взглядом эту маленькую семью — сенатора, джедая, двух младенцев, которые только начинают свой путь. И в его глазах — светлая, тихая радость:
- Держитесь крепче. И не бойтесь. В этот раз — только домой.
Он поднимает палочку и достает из кармана большую золотую монету. Пространство вокруг нее начинает сгущаться, искриться. Свет — не ослепительный, не резкий. Мягкий, золотистый, как утреннее солнце над Набу:
- Это на память.
Энакин чувствует, как рука Падме сжимает его локоть. Как Люк шевелится во сне. Как Лея тихо вздыхает, прижимаясь к матери. И в этом — всё.
Дамблдор передаёт галеон Энакину, их подхватывает вихрь портала.
Зал Совета джедаев встречает их тишиной. Не пустотой — тишиной. В креслах — магистр Винду, Йода, другие члены Совета. Оби-Ван стоит у окна, но когда они появляются, он оборачивается так быстро, что плащ взметается. Гарри и Кингсли стоят в стороне, у стены. На лицах мракоборцев — уважение. На лице Гарри — робкая, светлая улыбка. Но Энакин видит только одного человека. Оби-Вана. Они смотрят друг на друга долгую секунду. Две недели страха. Две недели надежды. Две недели, которые изменили всё.
- Ты вернулся.
- Я обещал.
Оби-Ван делает шаг вперёд, смотрит на Люка и Лею. На Падме. На Энакина. И в его глазах — гордость. Такая огромная, что не помещается в груди:
- Они... они прекрасны.
Падме улыбается, и в её улыбке — облегчение: наконец-то всё позади:
- Хочешь подержать?
Оби-Ван смотрит на неё с таким ужасом, словно она предложила ему управлять звездолётом без подготовки:
- Я... я не... они такие маленькие...
Люк в люльке открывает глаза, смотрит на Оби-Вана мутным младенческим взглядом — и тянет к нему ручку. Оби-Ван замирает. А затем, очень осторожно, словно держит не ребёнка, а весь мир, берёт Люка на руки:
- Привет, маленький. Я... я твой дядя. Оби-Ван.
Люк сжимает его палец и снова засыпает. Зал Совета, который видел столько войн, столько потерь, столько тьмы, наполняется чем-то новым. Светом. Надеждой. Жизнью. Йода смотрит на эту сцену, и в его глазах — тихая, древняя мудрость:

Часть 30.

Святой Мунго встречает их тишиной. Коридоры больницы почти пусты — поздний час. Только целители в зелёных мантиях бесшумно скользят по коридорам, да где-то вдалеке слышен детский плач. Энакин не ждёт. Он бежит. По коридорам, мимо палат, мимо удивлённых целителей. Дамблдор едва поспевает за ним, но в глазах старого волшебника — понимание. Дверь в палату. Энакин замирает перед ней. Дышит. Боится. Вдруг это сон? Вдруг он откроет дверь, а там... Он открывает дверь.
Падме сидит на кровати, опираясь на подушки. Её тёмные волосы распущены, лицо бледное, но на губах — улыбка. Такая светлая, что у Энакина перехватывает дыхание. Рядом с кроватью — две люльки. Из одной доносится тихое сопение. Вторая тихо покачивается, и маленькая ручка тянется к чему-то невидимому.
Голос Падме тихий, чуть хриплый, но в нём — целая вселенная:
- Я знала, что ты вернёшься.
Энакин стоит на пороге, не в силах сделать шаг. Слёзы текут по щекам, и он даже не пытается их скрыть.
- Я... я обещал.
Он делает шаг. Второй. И оказывается на коленях у кровати, прижимаясь лицом к её рукам. Плечи дрожат. Всё напряжение двух недель, весь страх, вся тьма, которая почти поглотила его, выходит наружу — в слезах, в тихих, рваных всхлипах. Падме гладит его по волосам, и её руки — такие тёплые, такие живые:
- Тише, любовь моя. Всё позади. Я здесь. Мы здесь.
Энакин поднимает голову, переводит взгляд на люльки. Медленно, словно боясь спугнуть чудо, поднимается и подходит к ним. В первой люльке спит Люк. Маленький, тёмноволосый, сжимающий край одеяльца крошечным кулачком. Энакин осторожно касается его щеки — тёплой, живой. Во второй — Лея. Она не спит. Смотрит на отца золотистыми глазами, такими же, как у Падме, и в её взгляде — серьёзность, которая заставляет Энакина улыбнуться сквозь слёзы:
- Привет, маленькая. Я здесь. Я вернулся.
Лея хмурится, тянет к нему ручку, и Энакин осторожно берёт её — такую крошечную, такую хрупкую. Она сжимает его палец, и в этот момент мир окончательно, бесповоротно становится правильным. Дамблдор тихо стоит в дверях, не решаясь войти. На его лице — светлая, тихая улыбка.
- Кажется, я вам больше не нужен, Энакин.
Энакин оборачивается, и в его глазах — благодарность, которую не выразить словами:
- Профессор... я никогда не смогу отблагодарить вас. За всё.
- Вы уже отблагодарили, мой мальчик. Вы выбрали свет. Вы вернулись к семье. Это лучшая благодарность, которую я мог получить, - он делает шаг назад, к выходу, - Я подожду в коридоре. Не торопитесь.
Дверь закрывается, оставляя их вдвоем. Вчетвером. Энакин стоит посреди палаты, держа на руках дочь, рядом — сын, жена. Впервые в жизни он не чувствует страха. Не слышит шёпота. Не боится будущего. Потому что будущее — здесь. В его руках.
- Ну что, Избранный? Ты принёс равновесие в галактику. Как насчёт того, чтобы научиться менять подгузники? - Падме тихо улыбается.
Энакин смеётся. Смеётся так, как не смеялся много лет. Свободно. Легко. Счастливо.
- Думаешь, это сложнее, чем победить ситха?
Падме поднимает бровь:
- Посмотрим.
Энакин смотрит на Люка, на Лею, на Падме. И знает — справится. Справится со всем. Потому что теперь у него есть ради чего жить. Потому что теперь у него есть свет.

Часть 29.

Энакин смотрит на то, что осталось от человека, который почти уничтожил его жизнь, и чувствует... ничего. Не облегчение. Не радость. Только тишину. Впервые — тишину в голове. Ни шепота. Ни обещаний. Ни страха.
- Всё кончено, - он опускает световой меч. Синий клинок гаснет. Оби-Ван подходит к нему, кладёт руку на плечо. Ни слова. Просто рядом. Дамблдор поворачивается к Гарри. В глазах старого волшебника — усталость и свет:
- Иногда, Гарри, тьма уничтожает себя сама. Не нужно меча. Не нужно проклятия. Нужно просто... перестать её бояться.
Гарри смотрит на тело Палпатина, затем на Энакина:
- Я знаю. Теперь знаю точно.
В зале Совета, в канцелярии, где ещё минуту назад бушевала тьма, наступает тишина. Она кажется почти осязаемой. Палпатин мёртв. Война окончена. Энакин стоит, глядя на тело того, кто был его кошмаром тринадцать лет, и чувствует только одно — желание уйти. Уйти отсюда. К ней.
- Я должен... я должен вернуться. К Падме. К детям...
- Энакин. Ты нужен здесь, - Оби-Ван мягко останавливает его, - Совет... Сенат... они будут задавать вопросы. Нужно объяснить...
Энакин резко оборачивается, и в глазах — мольба, которую Оби-Ван не может игнорировать:
- Они подождут. Падме ждала две недели. Она думала, что я могу не вернуться. Я обещал, что вернусь, - он смотрит на магистра Винду, на Йоду.
- Вы справитесь без меня. Вы всегда справлялись. Но я... я должен увидеть их. Своими глазами. Убедиться, что они в безопасности. Что это... что это правда.
Йода медленно кивает, и в его глазах — понимание, которое старому джедаю стоило многих лет, чтобы обрести:
- Иди. Ждут тебя. Равновесие — не только в галактике. В семье твоей — тоже равновесие.
Магистр Винду подходит, сжимает плечо Энакина крепко, по-свойски
- Мы закончим здесь. Возвращайся к ним. И... передавай привет Падме. И малышам.
Энакин поворачивается к Дамблдору:
- Профессор... вы вернётесь со мной? Я не знаю дороги. Не знаю, как...
- Это я могу устроить, - Дамблдор мягко улыбается, доставая палочку, - Гарри, Кингсли... вы остаётесь?
Гарри смотрит на Энакина, и в глазах мальчика — тихая зависть и огромное, светлое счастье за человека, которого он почти не знает, но который стал ему ближе, чем многие:
- Я побуду здесь. Если нужна помощь... я умею давать показания. И я видел достаточно, чтобы рассказать правду.
Кингсли кивает:
- Я с Гарри. И мракоборцы. Если ваши джедаи не против поддержки.
Оби-Ван усмехается, впервые за долгое время:
- После всего, что вы сделали... вы всегда желанные гости в Храме.
Энакин берёт Дамблдора за руку. Взгляд на секунду задерживается на Оби-Ване.
- Я вернусь. С ними. Обещаю.
- Я знаю.
Дамблдор поднимает палочку. Пространство вокруг них начинает сгущаться, искриться. Знакомый свет — не зелёное пламя камина, не сияние световых мечей. Свет надежды. Свет дома. Когда он гаснет, канцелярия остается пустовать.