Часть 1.
Интерьер базы «Маяк» — это симбиоз холодного бетона бункера 1940-х годов и сверкающей голографии XXI века. Воздух пахнет озоном и старыми книгами. В лаборатории царит рабочий беспорядок, но посреди этого хаоса есть островок строгости — стена у входа.
Там, в простой черной рамке, висит портрет. Фил Коулсон. Строгий костюм, едва заметная полуулыбка и взгляд, который, кажется, следит за каждым, кто входит в комнату. Под стеклом тускло поблескивает медаль «За отвагу».
Джемма Симмонс, склонившись над спектрометром, даже не оборачивается, когда за спиной раздается знакомое позвякивание гаечных ключей.
— Лео, ты чувствуешь? Этот запах... — она наконец выпрямляется, потирая переносицу. — У меня от океана всегда мурашки. Мы словно в железной банке на дне мироздания.
— М-м? — Фитц даже не поднял головы, копаясь в дюрандуме своего новейшего творения. — Это Шотландия, Джемма. Тут у всего запах. У сырости, у виски, у овец... вероятно, даже у секретных данных.
— Ты невыносим, когда у тебя реактивная фаза. — Симмонс подходит к столу, берет кружку с давно остывшим чаем и, наконец, замечает, куда направлен задумчивый взгляд напарника. Он смотрит на портрет.
В лаборатории повисает тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции.
— Как думаешь, он бы одобрил? — тихо спрашивает Симмонс, кивая на чертежи, разложенные на столе. — Эти экспериментальные глушилки на основе частот Карма-Тауэра. Сплошная теория, ноль полигонных испытаний.
Фитц откладывает инструмент. Он смотрит на портрет Коулсона, и в его глазах мелькает что-то теплое, почти сыновье.
— Знаешь, что он сказал мне, когда мы провалили тест «Сонной пушки» в Академии? — Фитц усмехается уголком рта. — Он не сказал: «Это невозможно». Он сказал: «Фитц, иногда герой — это тот, кто просто не дает своим друзьям лечь спать».
Симмонс тихо смеется, но смех выходит грустным.
— Он всегда умел превращать катастрофу в миссию. Я скучаю по тому, как он поправлял галстук перед зеркальным стеклом, думая, что оно непрозрачное. Помнишь?
— Помню, — Фитц кивает. — Но он не ушёл, Джемма. Он здесь. Висит и следит, чтобы мы опять не устроили внутренний взрыв, как в Перу.
Симмонс подходит ближе к портрету и поправляет рамку, которая из-за вечной вибрации генератора съехала на миллиметр влево.
— Маяк, — произносит она задумчиво. — Он бы оценил иронию. Место, которое должно направлять корабли домой, а мы тут прячем концы света в подвале.
Фитц встает рядом с ней.
— Мак сказал, что маяк — это символ. Огонь, горящий для тех, кто потерялся. Коулсон был нашим маяком. А теперь...
— А теперь маяк — это мы, — заканчивает за него Симмонс.
Из динамиков интеркома раздается щелчок, и сухой голос Мелинды Мэй разбивает тишину:
— Фитц, Симмонс. Квинджет на подлете. У вас десять минут, чтобы привести вашу «шумную игрушку» в боевое состояние. Конец связи.
Агенты переглядываются. Фитц первым нарушает молчание, подмигивая портрету:
— Ладно, сэр. Сейчас мы устроим немного хаоса. Парадный вход и все такое.
Интерьер базы «Маяк» — это симбиоз холодного бетона бункера 1940-х годов и сверкающей голографии XXI века. Воздух пахнет озоном и старыми книгами. В лаборатории царит рабочий беспорядок, но посреди этого хаоса есть островок строгости — стена у входа.
Там, в простой черной рамке, висит портрет. Фил Коулсон. Строгий костюм, едва заметная полуулыбка и взгляд, который, кажется, следит за каждым, кто входит в комнату. Под стеклом тускло поблескивает медаль «За отвагу».
Джемма Симмонс, склонившись над спектрометром, даже не оборачивается, когда за спиной раздается знакомое позвякивание гаечных ключей.
— Лео, ты чувствуешь? Этот запах... — она наконец выпрямляется, потирая переносицу. — У меня от океана всегда мурашки. Мы словно в железной банке на дне мироздания.
— М-м? — Фитц даже не поднял головы, копаясь в дюрандуме своего новейшего творения. — Это Шотландия, Джемма. Тут у всего запах. У сырости, у виски, у овец... вероятно, даже у секретных данных.
— Ты невыносим, когда у тебя реактивная фаза. — Симмонс подходит к столу, берет кружку с давно остывшим чаем и, наконец, замечает, куда направлен задумчивый взгляд напарника. Он смотрит на портрет.
В лаборатории повисает тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции.
— Как думаешь, он бы одобрил? — тихо спрашивает Симмонс, кивая на чертежи, разложенные на столе. — Эти экспериментальные глушилки на основе частот Карма-Тауэра. Сплошная теория, ноль полигонных испытаний.
Фитц откладывает инструмент. Он смотрит на портрет Коулсона, и в его глазах мелькает что-то теплое, почти сыновье.
— Знаешь, что он сказал мне, когда мы провалили тест «Сонной пушки» в Академии? — Фитц усмехается уголком рта. — Он не сказал: «Это невозможно». Он сказал: «Фитц, иногда герой — это тот, кто просто не дает своим друзьям лечь спать».
Симмонс тихо смеется, но смех выходит грустным.
— Он всегда умел превращать катастрофу в миссию. Я скучаю по тому, как он поправлял галстук перед зеркальным стеклом, думая, что оно непрозрачное. Помнишь?
— Помню, — Фитц кивает. — Но он не ушёл, Джемма. Он здесь. Висит и следит, чтобы мы опять не устроили внутренний взрыв, как в Перу.
Симмонс подходит ближе к портрету и поправляет рамку, которая из-за вечной вибрации генератора съехала на миллиметр влево.
— Маяк, — произносит она задумчиво. — Он бы оценил иронию. Место, которое должно направлять корабли домой, а мы тут прячем концы света в подвале.
Фитц встает рядом с ней.
— Мак сказал, что маяк — это символ. Огонь, горящий для тех, кто потерялся. Коулсон был нашим маяком. А теперь...
— А теперь маяк — это мы, — заканчивает за него Симмонс.
Из динамиков интеркома раздается щелчок, и сухой голос Мелинды Мэй разбивает тишину:
— Фитц, Симмонс. Квинджет на подлете. У вас десять минут, чтобы привести вашу «шумную игрушку» в боевое состояние. Конец связи.
Агенты переглядываются. Фитц первым нарушает молчание, подмигивая портрету:
— Ладно, сэр. Сейчас мы устроим немного хаоса. Парадный вход и все такое.
Просмотры: 263