Часть 30.

Святой Мунго встречает их тишиной. Коридоры больницы почти пусты — поздний час. Только целители в зелёных мантиях бесшумно скользят по коридорам, да где-то вдалеке слышен детский плач. Энакин не ждёт. Он бежит. По коридорам, мимо палат, мимо удивлённых целителей. Дамблдор едва поспевает за ним, но в глазах старого волшебника — понимание. Дверь в палату. Энакин замирает перед ней. Дышит. Боится. Вдруг это сон? Вдруг он откроет дверь, а там... Он открывает дверь.
Падме сидит на кровати, опираясь на подушки. Её тёмные волосы распущены, лицо бледное, но на губах — улыбка. Такая светлая, что у Энакина перехватывает дыхание. Рядом с кроватью — две люльки. Из одной доносится тихое сопение. Вторая тихо покачивается, и маленькая ручка тянется к чему-то невидимому.
Голос Падме тихий, чуть хриплый, но в нём — целая вселенная:
- Я знала, что ты вернёшься.
Энакин стоит на пороге, не в силах сделать шаг. Слёзы текут по щекам, и он даже не пытается их скрыть.
- Я... я обещал.
Он делает шаг. Второй. И оказывается на коленях у кровати, прижимаясь лицом к её рукам. Плечи дрожат. Всё напряжение двух недель, весь страх, вся тьма, которая почти поглотила его, выходит наружу — в слезах, в тихих, рваных всхлипах. Падме гладит его по волосам, и её руки — такие тёплые, такие живые:
- Тише, любовь моя. Всё позади. Я здесь. Мы здесь.
Энакин поднимает голову, переводит взгляд на люльки. Медленно, словно боясь спугнуть чудо, поднимается и подходит к ним. В первой люльке спит Люк. Маленький, тёмноволосый, сжимающий край одеяльца крошечным кулачком. Энакин осторожно касается его щеки — тёплой, живой. Во второй — Лея. Она не спит. Смотрит на отца золотистыми глазами, такими же, как у Падме, и в её взгляде — серьёзность, которая заставляет Энакина улыбнуться сквозь слёзы:
- Привет, маленькая. Я здесь. Я вернулся.
Лея хмурится, тянет к нему ручку, и Энакин осторожно берёт её — такую крошечную, такую хрупкую. Она сжимает его палец, и в этот момент мир окончательно, бесповоротно становится правильным. Дамблдор тихо стоит в дверях, не решаясь войти. На его лице — светлая, тихая улыбка.
- Кажется, я вам больше не нужен, Энакин.
Энакин оборачивается, и в его глазах — благодарность, которую не выразить словами:
- Профессор... я никогда не смогу отблагодарить вас. За всё.
- Вы уже отблагодарили, мой мальчик. Вы выбрали свет. Вы вернулись к семье. Это лучшая благодарность, которую я мог получить, - он делает шаг назад, к выходу, - Я подожду в коридоре. Не торопитесь.
Дверь закрывается, оставляя их вдвоем. Вчетвером. Энакин стоит посреди палаты, держа на руках дочь, рядом — сын, жена. Впервые в жизни он не чувствует страха. Не слышит шёпота. Не боится будущего. Потому что будущее — здесь. В его руках.
- Ну что, Избранный? Ты принёс равновесие в галактику. Как насчёт того, чтобы научиться менять подгузники? - Падме тихо улыбается.
Энакин смеётся. Смеётся так, как не смеялся много лет. Свободно. Легко. Счастливо.
- Думаешь, это сложнее, чем победить ситха?
Падме поднимает бровь:
- Посмотрим.
Энакин смотрит на Люка, на Лею, на Падме. И знает — справится. Справится со всем. Потому что теперь у него есть ради чего жить. Потому что теперь у него есть свет.